Вне клана

Как там говорила Амана — у каждого клана есть внешние способности, всем известные, и есть тайные?

— Это внутренние способности моего клана, — сказал я тоном человека, который не обязан никому ничего объяснять, но все же решил это сделать из-за врожденной доброты.

Однако лицо Рестама исказила гримаса такого ужаса, будто, вместо любезного ответа на вопрос, я только что пообещал самым жестоким образом убить не только его самого, но и всех оставшихся в живых членов отряда.

— Наследник… Наследник ведь без сознания! Он ничего не видел.

Не надо? Не надо что?

Хм, что-то явно пошло не так.

За моей спиной вздохнула Амана. Я обернулся — она смотрела на меня с непривычной укоризной. Потом покачала головой и обратилась к Рестаму тоном, явно призванным успокоить:

— Наследник действительно без сознания. Не беспокойся за него. Насчет всех остальных — я обсужу условия вашего перехода с главой Шен. Уверена, мы договоримся, так что необходимости в… кардинальных… мерах не будет.

Взгляд Рестама вернулся к топору в моей руке, перешел на пауков, скользнул по Амане и вновь остановился на мне.

— Ми-дан, обещаю, мы дадим все необходимые клятвы! — на его лице недоверчивая надежда боролась с отчаянием.

Я моргнул. Как же он быстро меня повысил, однако.

А клятвы — это же хорошо? Особенно необходимые? Если бы я еще знал, зачем они нужны…

Хотя, конечно, соглашаться, не зная, с чем именно, я не собирался. Раз Амана поняла, что тут происходит, пусть разбирается с этим и дальше.

— Займешься? — широким жестом я обвел и Рестама, и выживших воинов. Магичка кивнула, потом показала в сторону связанных пленников:

— Проследи тогда, чтобы наследник не очнулся. Сейчас это последнее, что нам нужно.

Ну это было несложно.

Подросток лежал, привалившись к стене, в той же позе, в какой его уложил Кастиан. Я прижал пальцы к его шее, слушая пульс, а потом повторил тот удар, который заставил мальчишку потерять сознание.

Внутри опять начал расти неестественный голод.

Да что ж это такое?! Когда каменюка наконец угомонится?"

"Я ударил в ответ гневным образом, в котором вся Башня рушилась, осыпаясь песком, и также осыпались корни, даже те, что были глубоко под землей.

Голод немного отступил, а перед моим мысленным взором прошла череда образов, окрашенных обидой.