Укрощение Рики (ЛП)

Ноги монгрела свешивались с высокой стойки, и он, сам того не замечая, принялся в полном восторге болтать ими, как ребенок, вознаграждая Ясона сладкими стонами и вздохами за его искусные ласки. Цепи жизнерадостно позвякивали в такт каждому движению, и блонди всякий раз приходилось делать над собой усилие, чтобы не рассмеяться.

— Ох-х… как приятно… я так тебя люблю! — стонал Рики, сам не замечая, что признается Ясону в своих истинных чувствах.

Блонди на миг замер, но тут же отмахнулся от этих слов — вряд ли монгрел осознавал, что говорит, во всяком случае, он явно вкладывал в свои слова совсем не то, что хотел бы услышать его хозяин.

Ранее в этот вечер пет уже раскрыл ему свои чувства, рассчитывать на большее пока что было бы опрометчиво. И все же, жаркое признание снова и снова отдавалось в ушах, и сердце блонди сладко сжималось, ведь именно эти слова он всегда так отчаянно мечтал услышать.

— Да, твою мать. Ох-х-х, да-а! Ёж твою… я кончаю, бля, кончаю! — завопил Рики в порыве экстаза, чувствуя, как его семя льется прямо в глотку красавца блонди.

 — Ох-х, ка-а-айф… — простонал он.

Ясон улыбнулся.

— Ну как, понравилось, пет?

— Улёт!

— Давай сюда руки.

Рики протянул ему запястья, и Ясон снял с них цепи, да и про ноги тоже не забыл. Неожиданно обретя свободу, монгрел оказался на седьмом небе от счастья — бросившись на шею хозяину, он обвил его руками и с жаром поцеловал в щеку.

— Я буду послушным, — пообещал он. — Клянусь, я буду слушаться тебя во всем!

— Ну, смотри у меня! — Голос блонди звучал грозно, но с лица не сходила довольная улыбка.

И в новом поцелуе гнев Ясона — по крайней мере, на эту ночь — растворился без следа…

====== Глава 26 Непослушный пет Ясона ======

Время давно перевалило за полночь. В полутемном зале Ясон сидел один, среди теней, погруженный в раздумья. Он потягивал вино — уже третий бокал — и перебирал в памяти события этого безумного дня.

Рики, измотанный бесконечной чередой наказаний, спал как убитый, но его хозяин так и не сомкнул глаз. Тысячи мыслей и сотни картин водили хоровод в его голове, не давали погрузиться в объятия сна. Одна, самая яркая сцена вновь и вновь вставала перед глазами — Катце и Рики, в его собственной постели. Воспоминание причиняло невыносимую боль, и от него невозможно было избавиться.