Ты теперь моя

Подхожу сзади, обхватываю руками, утыкаюсь носом между лопаток, игнорируя острый чужеродный металлический запах, вдыхаю лишь его собственный.

Саульский не двигается. Я тоже.

— Прости. За все, что я делаю неправильно. Прости.

Размыкая мои кисти, он медленно оборачивается. Поджимая губы, долго всматривается мне в глаза. Ничего не говорит.

Может, у него, как и у меня, слова закончились? Может…

Хватаясь за окровавленный воротничок его рубашки, я приподнимаюсь на носочки. Приближаюсь медленно, взглядом уговаривая не отталкивать.

Он прослеживает эти манипуляции: смотрит мне в глаза, на губы, снова в глаза, и снова на губы… С шумным выдохом легко касаюсь его влажной кожи. Собирая холодные капли воды, подбираюсь к губам. Приникаю с дрожью. Целую мягко и безумно взволнованно. Грудь ожидаемо простреливают искрящиеся всполохи.

Вздыхаю, ощущая, как Сауль начинает двигаться. Поднимая руки, сцепляет их у меня за спиной, сминает свитер и, скользнув под шерсть, сжимает талию. Чуть приподнимает меня над полом и отвечает на поцелуй — жадно и напористо.

Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Рома…

Все случается очень быстро. Поцелуев становится недостаточно. Саульский высаживает меня на стиральную машину, которая в это время с характерным шумом отжимает белье. Дает нам встретиться взглядами буквально на несколько секунд.

Да! Да! Да!

Он раздевает меня, я раздеваю его — и на это уходит большая часть времени нашей близости. Потому что потом… Когда он характерно врывается в мое тело, растягивает на первых невыносимых толчках… Больно и приятно — неразделимо.

Потом… нам обоим хватает меньше десяти толчков, чтобы разорвать замкнувшее наши тела напряжение. Соединиться в одной точке. Сплавиться. Преобразоваться во что-то новое — мощное, объемное, безжалостное и бесстыдное.

Я на эмоциях. Он, вроде, как обычно… Но я абсолютно точно понимаю: прежними мы уже не будем. Мы оба.

Едва стихает чувственная дрожь, тело сотрясает другими эмоциями. Я плачу. Прижимаясь к Саульскому, не отпускаю от себя.

Громко и беззастенчиво захлебываюсь слезами.

— Сильно испугалась?

Киваю часто-часто, еще крепче стискивая его руками и ногами.

— Не плачь, — это не помогает. — Юля, не плачь.

— Дай мне пару минут…

— Две. У тебя две минуты.

Этого хватает. Я высыхаю даже быстрее. Силы на исходе.

Когда стиральная машина докручивает последние секунды программы, я, полагая, что ее шум способен как-то смягчить посыл, поддаюсь порыву и заявляю:

— Я никому тебя не отдам, Саульский.