Тринадцать

Стремянка подо мной начинает шататься, и я, потеряв равновесие, лечу вниз, прямо в цепкие руки Остина, появившегося из ниоткуда.

Когда он ловит меня, то я инстинктивно обхватываю его за шею и прижимаюсь к нему ближе. Наши губы находятся так близко, что его горячее дыхание практически сливается воедино с моим. Пульс начинает стучать так громко, словно это включили одну из песен группы Rammstein, и она отдается басами у меня в висках. Сердце колотится так быстро, будто готовится к старту гоночный автомобиль.

— Я же сказал, что всегда буду рядом, Мышонок, — шепчет мне в губы Остин, и я вдруг забываю, где мы, что происходит вокруг, и даже, кто я. Спустя примерно пару сотен тысячелетий, когда я, наконец, снова могу говорить, шепчу в ответ:

— Можешь поставить меня на ноги.

Остин усмехается и послушно опускает мои ноги на паркет.

— Что я должен сделать, чтобы, наконец, услышать от тебя «спасибо»?

— Как насчет создания вакцины от рака или хотя бы телепорта?

Стоун запрокидывает голову и хрипло смеется, а затем, совершенно неожиданно, притягивает меня к себе и зарывается носом в моих волосах.

— Ты вкусно пахнешь, — едва слышно произносит он.

— Если ты не выпустишь меня из своих объятий сейчас же, то твой аромат полностью поглотит мой.

— А я вкусно пахну?

Да. Боже, да!

От него пахнет самым обычным шампунем с нотками сандала… вроде бы.

Господи.

У счастья нет запаха. Я сошла с ума?

Но если бы меня спросили, с чем у меня ассоциируется запах Остина Стоуна, то мой ответ был бы: с счастьем. Потому что именно это я ощущаю, когда нахожусь в его объятиях. Счастье.

Я слишком долго молчу, и он усмехается и отодвигается от меня. На его пухлых губах — милая улыбка, демонстрирующая ямочки на его щеках. Эти ямочки — как отдельный вид искусства.

Господи.

— Кхм. Кхм, — раздается наигранный кашель Кейт, и я резко опускаю руку и делаю шаг назад от Остина. — Уединитесь, пожалуйста.

Я совсем забыла, что мы в колонном зале не одни.