Темное солнце

Поверь мне, лучше этого нет ничего на свете! И не думай об этом. Я все равно заслужил смерть. Не за одно, так за другое.

— Но смерть не заслужила тебя, — возразила Мадленка, в которой вновь взыграл дух противоречия. — Ты забываешь об этом.

Боэмунд пристально посмотрел на нее и ничего не ответил. Наступило долгое молчание.

— Наверное, мне не стоит благодарить тебя за то, что ты спас меня, — сказала Мадленка. — Тебе это наверняка безразлично. И потом, ты это сделал не ради меня.

— А ради кого? Мадленка вздрогнула.

— Какая разница? Неужели есть на свете хоть один человек, которым ты дорожишь?

Боэмунд глядел на пламя лампады.

— Ты права, — сказал он спокойно, — такого человека нет. То, что я сделал, я сделал только ради себя одного.

Мадленка ждала совсем других слов, но то, что она услышала, могло значить только одно: он не любит ее. А раз так, все остальное уже не имело смысла.

— И тем не менее я благодарна тебе, — сказала она спокойно.

 — Ты умрешь, а я буду жить — разве это не прекрасно?

И прежде чем Боэмунд нашелся, что ответить, Мадленка приблизилась к двери и постучала, как было условлено. Стража выпустила ее.

Бой часов донесся до Мадленки, когда она возвращалась к себе. На глаза ей навернулись слезы, и она, не сдержавшись, всхлипнула.

В другом крыле залы Боэмунд вытянулся на кровати и закрыл глаза. Но до самого утра ему так и не удалось уснуть.

Глава семнадцатая,

в которой кое-кто едва не лишается головы

День, когда должна была решиться судьба крестоносца, выдался необыкновенно погожим.

Ни облачка в небе, радующем своей первозданной синевою; ни дуновения ветерка. В такую пору хорошо лежать в траве, ни о чем не думая, где-нибудь в тени деревьев. Тишь, покой, умиротворение; в лугах бродят коровы, по дороге рысью промчался всадник и скрылся из виду… или никакого всадника нет и в помине, есть только ты и божий свет, в котором тебе легко и привольно. Станет жарко, можно спуститься к реке; ивы опускают в воду свои ветви, как волосы, стрекочут кузнечики, где-то в листве звонко переговариваются птицы. Хорошо, ей-богу, хорошо!"

"Однако в то памятное утро в замке Диковских и его окрестностях решительно никто не был настроен на идиллический лад, скорее напротив — всем не терпелось собственными глазами увидеть, как князь Август Яворский разделает ненавистного супостата.