Табу

Он словно проверял того на прочность, пытаясь выдавить слабость, но тот не сдавался, молчал, лишь желваки нервно подергивались, демонстрируя крайнюю степень раздражения.

– Боже! Мальчики, что за страсти? – не знаю, зачем я это ляпнула. Но ноги уже затекли стоять, вжавшись в ледяной стеклянный витраж входной двери. Мужчины, как два барана, разговаривали глазами. Казалось, что они знают намного больше, чем могут сказать.

Наскалов даже не взглянул на меня, довольно грубо отбросил сжимаемый локоть Лазаря и удалился, вальяжно перебросив пиджак через плечо.

– Больно? Ёжик-Серёжик? – рассмеялась я, сбрасывая шубу на руки гардеробщицы.

– Кто? – прохрипел Лазарь. Он обвел помещение взглядом и с трудом сконцентрировал свой взгляд на мне.

– А что? Ты же сам хотел трогательности. Вот я и решила разбавить нашу довольно… эмоциональную связь милым прозвищем. Ёжик-Сережик, как тебе?

– Сюда, – прошипел Лазарь, вталкивая меня в дверь мужского туалета. Милая старушка-гардеробщица вмиг зарумянилась и довольно тактично отвернулась, не желая быть свидетелем этой срамоты.

– Ёжик? – шипел Лазарь, приподнимая меня одной рукой, второй он шустро закрыл входную дверь и с силой припечатал мое тлеющее тело к холодной гранитной стене.

Тело отзывалось яркими вспышками боли. Я физически вспоминала прошлую ночь: бедра горели от крепких сжатий, попа заныла, вспоминая резкий удар о каменную поверхность барной стойки, слух резанул звук бьющегося стекла, живот ныл от тягостного ожидания.

– Серёжик? – продолжал шипеть Лазарь, отводя мою левую ногу в сторону.

Уверенным движением зацепил длинную шпильку о бронзовый смеситель крана, а правую перекинул себе на плечо, распяв меня довольно изощренным способом, тем самым лишив малейшей возможности на побег. Это было, как на репетиции аэробики: инструктор просто ставил все твои непослушные части тела в нужную позицию, окидывая строгим оценивающим взглядом.

– Бельё! Где твое бельё? – хрипел он, накрывая пылающую плоть чуть грубоватой ладонью.