Табу

Меня отпускало, воспоминания превращались в мягкий пепел сигарет, а боль уютно сворачивалась на самом дне растревоженной души. Именно здесь я встретила девять дней и абсолютно точно намеревалась напиться и на сорок, предвкушая соблазнительное беспамятство.

Меня никто не трогал, никто не звонил и не тревожил звенящую тишину квартиры. Я открывала только курьерам, приносившим тяжелые пакеты с алкоголем, едой и сигаретами. Они были единственными людьми, которых я согласна была терпеть. Благодарила за скорость доставки и прямо в пороге открывала бутылку, вливая в горло обжигающую жидкость.

Телефон периодически вибрировал, выцарапывая на отполированной поверхности стола причудливые узоры. Но мне не хотелось знать ничего. Отгородившись от внешнего мира, я искала тишину внутри себя. Зализывала раны, пыталась собраться и просто выйти на улицу, но стоило мне только коснуться дверной ручки, меня прошибал пот.

Сколько человек может жить вот так? Пока есть крыша над головой и деньги? Только в моем случае это все было временным. Последний отцовский перевод внушал надежду, уверенность в завтрашнем дне. Нет, не так. Он грезил надеждой о продолжительном заточении, исключающем необходимость выйти на улицу.

От Лазаря не было ни слова. А как же жесткость в его взгляде, практически приказной тон голоса, наполненный всей строгостью этого мира? Что? Все, больше не нужна одинокая бедняжка? Да? Поиграл, и хватит? Больше не беспокоит взбалмошная девчонка, нарушающая его покой?

Звонила пару раз Сашка, но я так и не решилась ответить, продолжая смотреть на потухающий экран телефона.

В паутине самобичевания и горестных воспоминаний уловила монотонный стук. Подскочила в кровати и замерла, вглядываясь в темноту квартиры. В многочисленных зеркалах отражались лишь уличные фонари, телевизор перестал работать еще вчера – мне было лень вставать, чтобы включить говорящий ящик вручную, потому что в пульте сели батарейки, ну, или он захлебнулся в разлитом бокале вина.

– Ося, открывай.