Эва, дочь трактирщика

— Но зачем же нам выхо…

— Капитан сказал – значит надо, — прервал ее муж, вывел ее в коридор, сам вышел и дверь за собой закрыл.

Ева и Вайд остались одни на кухне; тихо подступала ночь.

— Темно стало, — произнесла Ева. — Свечи вон в том ящике слева от очага. Огниво рядом. Зажги, пожалуйста, а то меня тошнит и голова кружится, когда встаю.

— Сильно голова кружится? — протянул мужчина, разглядывая лицо Лэндвик.

— Прямо вертолеты.

— Что?

Ева поморщилась – надо же, как невовремя это словечко родом из ее мира вылетело – и объяснила:

— Мельтешит перед глазами.

— Какая жалость, — без тени сочувствия сказал Вайд.

— Ты не зажжешь свечи?

— Мне и так видно хорошо.

— Как хочешь, — пожала плечами Ева.

Это простое движение приковало к ней внимание капитана. Девушки часто заигрывают с ним – то плечико словно нечаянно оголят и поведут им соблазнительно, то ножку вперед выставят, то волосы красиво поправят. Но Эва Лэндвик точно не заигрывает с ним. Но и не боится его, как раньше. Что-то случилось с ней, изменило.

«Пожалуй, свечу все же надо зажечь», — подумал Вайд.

— Рассказывай, — просто сказал он без повелительных интонаций, словно они друзья.

— Если не поверишь, я тебя переубеждать не стану – я устала и спать хочется, — заявила Ева.

— Скажи правду и тогда я тебя не задержу.

— Я действительно ничего не помню о том, что было до того, как меня из реки спасли. Меня отнесли в храм, и мать-жрица Рагенильда сказала, что я, скорее всего, поскользнулась, ударилась головой и в реку упала. Но я в это не верю.

— Почему?

— Просто не верю. Что мне было делать у реки в то время, если я, как уверяет мама, обычно возвращаюсь домой гораздо позже? Да и к храму, и обратно домой я всегда ходила в компании других женщин, потому что благопристойные незамужние девушки по улицам одни не разгуливают. А тут одна оказалась.

— Благопристойные не разгуливают, — согласился Вайд. — Но что, если ты не благопристойная?

— Это оскорбление? — холодно уточнила Ева.

— Я лишь пытаюсь разобраться, кто ты. Потому что женщина, которую я вижу, это не та Эва Лэндвик, которую я знал.

— Уверен, что знал меня?

— Конечно. Мы росли на одной улице.

— И что? Ничего ты не знал, и никто не знал, — протянула с горечью Ева. — Никто из вас на меня и не глядел, только жрицы обращали на меня внимание и мои родители.

— А, так ты помнишь?

— Нет, но мне хватает ума сложить два и два. Хочешь правду? Правда в том, что я рада, что мне отшибло память. Теперь я могу с трезвой головой судить о своей жизни.