Суженая мага огня

Отец взял меня к себе на коня, посадил перед собой и обнял широкими ладонями. Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой и задремала под ровное покачивание в седле, в тепле отцовских рук.

***

Меня разбудили прикосновения к лицу. Кто-то ласково провёл по щеке. Я сделала вдох, и лёгкие наполнились запахом свежести лесных трав и вербены.

— Генри… — простонала я, раскрыв слипшиеся ресницы.

— Ну, какой из меня Генри, упаси Пресветлая! — хмыкнула Идда, отжав тряпицу, смоченную в целебном настое, и вновь бережно провела по лицу.

Влажное тепло действовало живительно, я почувствовала прилив сил и шире открыла глаза, озираясь по сторонам в надежде увидеть паладина. Но в комнате мы были с Иддой одни.

Сердце тяжёло трепыхнулось в груди, и горькие осколки рассыпались в душе.

— Не морщись, принцесса. Сейчас я протру тебя. Потом покормлю, и ты ещё поспишь… — ласково прошептала травница.

Я лежала в хорошо освещённой келье, укрытая мехом. Руки были покрыты повязками от локтя до самых кончиков пальцев.

— Там всё плохо? — я указала бровью на кисти."

"— Я наложила целебную мазь. Нужен покой. Заживёт.

— А обезболивающее не давала? — беспокойно прошептала я.

Идда усмехнулась и покрутила головой.

— Не давала.

— Хорошо.

Дверь тихонько скрипнула, и в проёме показалась высокая фигура. В сердце трепыхнулась надежда: Генри?

Но в келью вошёл другой мужчина — мой отец-король. На нём был кожаный камзол, украшенный золотой вышивкой. Из расстёгнутого ворота выглядывал ворот белой шёлковой сорочки.

— Проснулась, девочка моя? Как ты? — спросил он тихим голосом, протягивая руку.

Сел на край постели и погладил по одеялу.

— Маленькая моя девочка, я не верил… Никто не верил… Но я очень рад, что мы обрели тебя!

— А где Генрих? — вырвалось у меня.

— Он был у тебя, пока ты спала…

Был?! Значит вербена не обманула?! Генри…

— Но он уехал, — договорил отец. — Забрал леди Элизабет, леди Либретту и увёз их в Ревош. Мы победили Тёмного, Генрих заслужил небольшой отдых.

Брови отца вздыбились и грозно сошлись на переносице. Взгляд полыхнул укором, и под его свинцовой тяжестью я вжалась в одеяла, стараясь зарыться поглубже.

— Я всё знаю, Беатрис! — воскликнул отец.