Бумажный занавес, стеклянная корона

 – Баба-то – да. Она может.

Он икнул, вытер пухлые губы, вопросительно посмотрел в сторону шкафа, где со скромным достоинством поблескивали бутылки французского коньяка. Илюшин с Бабкиным сделали вид, что намеков не замечают. Никита вздохнул, ласкающим взглядом попрощался с ближней бутылочкой «Хеннесси». Так уезжающий из селения генерал одаривает улыбкой хорошенькую крестьянку: мол, в этот раз ничего не получилось, но я еще вернусь к тебе, красавица!

И немедленно повторил рассказ Анжелы о том, где они были и что делали после ужина.

Бабкин с Илюшиным дружно насторожились. Никита использовал в точности те же речевые обороты, что и жена. Он напоминал ребенка, добросовестно вызубрившего два абзаца текста из учебника, но не слишком вдающегося в его смысл.

Илюшин повис на нем мертвой хваткой. Однако не преуспел. Если Никита и воспроизводил чужой текст, то делал это на совесть. Он расслабленно почесывал пузо и в целом выглядел поразительно безмятежным для человека, ставшего свидетелем по делу об убийстве.

Самодовольство бывает разным.

В Анжеле же самодовольство было не природным качеством, а старательно взращенным из зернышка ощущения собственной уникальности.

Ее высокомерие, если можно так выразиться, было рукотворным. Анжела вынуждена была постоянно напоминать себе, кто она, чего добилась и какие перспективы ждут ее в будущем (сияющие). А Никита вне зависимости от перспектив знал, что он пуп земли, центр мира и всеобщее солнце.

Но в этом и заключалась его слабость. В отличие от жены, он не ожидал подвоха.

– А что с горячей ротацией? – поинтересовался Илюшин. – Твоя жена объяснила, но я до конца так и не понял.

Никита скорчил физиономию, означающую, что от баб толку не дождешься, и на удивление внятно изложил суть вопроса.

Ротация, сказал Вороной, это постоянный повтор песни в эфире. На радио или на телевидении, не имеет значения.