Бумажный занавес, стеклянная корона

А поскольку человек есть продукт среды, он вынужден к ней приспосабливаться. Представь, что ты всю жизнь стоишь под лучом прожектора.

Сергей добросовестно попытался представить, но не смог. Что значит «всю жизнь»? Да шарахнуть булыжником – и нет прожектора."

"– Все гости Грегоровича, включая его самого, являются постоянными объектами внимания, – продолжал Макар. – Когда на тебя в каждый момент времени нацелены чужие взгляды, ты должен научиться защищать себя от их излучения. Есть два способа. Либо нарастить непроницаемую броню: слой за слоем, напластования скорлупы из лжи и притворства.

Либо можно пойти иным путем и стать совсем прозрачным. Проницаемым настолько, чтобы чужие рентгеновские взгляды не наталкивались на препятствие. Вот я, весь на виду, словно медуза в луче: студенистое тело, пульсирующие щупальца. Никто не заберется в твои нежные внутренности и не вывернет тебя наизнанку, если ты сам уже сотворил такое с собой.

– А ребенок?

– Да, ребенок в этой истории все усложняет. Кстати, мы Бантышева о нем спрашивали? Я уже забыл.

– Спрашивали. Толку-то.

Если Виктор что-то и знал, он молчал. Улыбался, был очень любезен, но не сообщал ничего сверх того, что сыщикам и так было известно. У Бабкина возникло ощущение, что перед ними матрешка: гладкая, расписная, лакированная.

Сергей покрутил головой и услышал, как в шее что-то хрустнуло.

– У Джоника, похоже, был штатный осведомитель на окладе. А мы тут как прыщи на заднице. Всех раздражаем, никому не милы.

– Медведкиной ты очень даже мил.

Сергей сдержал вздох.

– Ладно, давай еще раз пройдемся по мотивам, – сжалился Илюшин.

Бабкин порылся в записях.

– Около семи-восьми лет. Но ни диагноза, ни предположений об отцовстве – ничего.

Макар почесал переносицу.

– И мальчик – единственное уязвимое место Кармелиты, судя по тому, каким молчанием окружена эта тема. Но, по сути, Джоник не сообщил ничего нового. Грегорович знал о ее сыне, и Медведкина.