Бумажный занавес, стеклянная корона

Я бы успел остыть, пока шлялся по столовой.

– Жаль, – вздохнул Макар. – Сдал бы я тебя правоохранительным органам. Получил бы заслуженный гонорар.

– К тому же я успел поговорить с Жорой, – вспомнил Бабкин.

– А, телохранитель.

Илюшин вдруг рассмеялся.

– Ты чего?

– Вот охранники-то подобрались у Баширова – один другого круче. Первый его сначала подставил, потом обхамил, а затем вовсе сбежал…

– Не сбежал, а ушел с достоинством, – буркнул Сергей. – К тому же я фальшивый телохранитель.

– Второй тоже смылся, хотя обязан был неотлучно оберегать доверенное ему тело… Братцы, да у вас прослеживается явственный сговор! И алиби нет ни у того, ни у другого.

Бабкин порыскал в записях Кутикова. Телохранитель, телохранитель… Где же он? И что это за неизвестный ему Пащенко? Ах, так это же он и есть!"

"Георгий Пащенко. Примерно в шесть двадцать оставил Рината Баширова одного в комнатке-гримерке, ушел в столовую, где встретил своего лже-напарника. Поговорил с ним минуты три, захотел курить. Следующие десять-пятнадцать минут пробыл на заднем дворе, пока кто-то не прибежал с криками, что его босса убили.

– Кстати, это означает, что у самого Кутикова железобетонное алиби, – вслух подумал Сергей.

– Если только фейерверки за него не запускал кто-то другой, – немедленно возразил Макар. – Что с Грегоровичем?

– Богдан слушал Шаляпина в своей комнате. Переодевался к ужину.

– Постой, к какому ужину? Вы ж ели!

– Ко второму.

Макар возвел глаза к потолку.

– На первое картошка-фри, на второе тортик. Утренник какой-то в детском саду, а не тусовка короля поп-сцены. Где, черт возьми, женщины легкого поведения? Где наркотики? Выпивка, в конце концов? Шампанское рекой, обнаженные негры по колено в пенной струе, разврат и порок, кокаиновые дорожки и разбросанные по огороду шприцы? Где мускулистые тройки голых юношей, запряженных в карету, из окна швыряются купюрами балерины и певицы? Где размах, в конце концов?!

Бабкин засмеялся.

– Дикий ты человек, Илюшин, – с удовольствием сообщил он, чувствуя, что и на его улице наконец-то настал маленький, но праздник. – Пить они не могут, потому что от шампанского толстеют. А растолстеть для артиста – это самый тяжкий грех, как я успел понять. Можешь фальшиво петь, можешь упасть со сцены лицом в оркестр – все тебе простят.