Шайтан Иван 6

И я, если ты забыла, — его взгляд стал прямым, твердым, — рядовой. Если наградят — буду гордиться не меньше офицерского креста. Потому что заслужил его. В настоящем бою. Кровью.

Княгиня молча изучала брата. Юношеская мягкость щек сменилась резкими скулами, в уголках губ залегли неуловимые прежде морщинки. Исчезла барская небрежность во взгляде — появилась уверенность и жесткая собранность. Но при упоминании боя что-то дрогнуло в его глазах, мелькнула боль, печаль. Констанция наклонилась вперед, голос упал до сокровенного шепота:

— Костя… Я говорила с начальником Кавказской линии, генералом Мазуровым.

Реакция была мгновенной и резкой. Костя дернулся назад, словно от удара, вырвав руку.

— Коста, нет! — Его голос прозвучал как хлопок бича. — Не смей! Я не хочу в штаб! Я остаюсь здесь! В батальоне! — В глазах вспыхнуло непоколебимое упрямство.

— Но почему⁈ — Голос Констанции сорвался, в нем зазвенела паника. — Здесь тебя могут убить! В глупой стычке! И что тогда⁈ Что будет со мной? С отцом⁈ Ты думал о нас⁈ — Она впилась в него взглядом, полным ужаса и немого обвинения. Тишина повисла гнетущей пеленой. — Что молчишь⁈ — вырвалось у нее, голос задрожал. — Ты забыл, забыл, через какой ад мы прошли⁈ Унижения, страх. Всё — чтобы спасти тебя от каторги! И ради чего⁈ Чтобы ты сгнил здесь, в этой глухомани⁈ Год, Костя! Всего год или два в штабе — и ты свободен! Отставка, Франция, имение… Ты сможешь жить! Зачем же сознательно лезть под пули здесь⁈ Ради чего⁈ Ради этой… — ее губы искривились в гримасе презрения, — железной безделушки на грудь⁈ Чтоб похвастаться перед казачьей голытьбой⁈ Очнись! Ты променял семью — отца, меня — на эту пропасть⁈ На этих… казаков⁈ Они тебе дороже крови своей⁈ Дороже нас⁈

Голос Констанции звучал резко, как удар хлыста, но без истеричной дрожи.

— Не молчи! — вырвалось у нее, нарушив гнетущую тишину. — Отвечай! Немедля!

Костя медленно поднял глаза. Взгляд его был спокоен, и тверд. Этот внезапный покой, эта незнакомая твердость заставили резкие слова, готовые сорваться с губ Констанции, замереть на полуоткрытых губах.

— Конечно нет, Коста, — его голос был тих. — Я люблю тебя. Как любил всегда.