Разведчик. Заброшенный в 43-й

Увидев соплеменников, он встал, застегнул верхнюю пуговицу на мундире и, когда разведчики ступили на мост, поднял руку:

– Хальт! Аусвайс!

Шаг разведчики не ускорили, шли лениво. На ходу, не торопясь, достали из нагрудных карманов солдатские книжки.

Патрульный был из фольксдойче, а проще говоря – немец из аннексированных Германией земель, может – Австрии, может – Силезии или Судет. Потому как у настоящего немца на фельдфебельских петлицах должен быть уголок серебристого цвета.

– Приятель, ты откуда? – спросил его Игорь.

Полицейские, не скрывая своего удивления, пялились на немцев. Рожи у полицаев пропитые, пальцы в лагерных наколках – наверняка из уголовников.

– Какой я тебе приятель? – буркнул патрульный.

Обычно фольксдойче службу несли ревностнее, чем истинные арийцы, – доверие фюрера надо оправдать.

– Куда идем? – продолжал патрульный.

– В Могилев, для выполнения задания командования.

– Я не слепой, читать умею.

В документах Игоря была запись о том, что он возглавляет отделение боепитания.

– Почему без транспорта?

– Мотоцикл выведен из строя, колеса прокололи. Задние – и на мотоцикле, и на коляске. В Чаусах помощь попросим.

– Проходите! – Патрульный вернул документы. – Можете следовать!

Когда разведчики отошли на безопасное расстояние, Игорь выругался:

– Что ему не понравилось?

– Твой берлинский акцент. Столичных жителей нигде не любят, – ответил старшина. – Зеленый кант у него на погонах видел?

– Видел. И что?

– Фольксдойче брали в четвертую и тридцать пятую дивизию, охранные – приметь! Если мы у него проверку прошли, то армейский патруль и подавно пройдем!

Игорю стало стыдно.

Едва они зашли за поворот, как сзади раздался шум мотора, их догнал грузовик и, подняв тучу пыли, остановился.

– Эй, привет, камрады! Угостите сигареткой – подвезу до Чаус или Могилева.

– Конечно, приятель! – расплылся в улыбке Игорь. Достав из кармана пачку сигарет, он протянул водителю и, когда тот скромно взял сигарету, предложил: «Бери две».

– О! Спасибо! Ты берлинец?

– Да.

– Я тоже до войны в Берлине жил – недолго, правда, два года. Садитесь.

Кабина «Бюссинга» была широкой, и все уместились, не тесня друг друга.