Пленница греха

— В свой первый сезон она снискала славу «бриллианта чистой воды». Ей было всего восемнадцать, когда она вышла за моего отца.

— Тот цветущий мужчина на соседнем портрете — ваш отец?

— Парень рядом с ним, который выглядит как более юная версия своего родителя, — мой брат Гарри.

Внутри у него все сжалось, как это обычно бывало, когда им овладевали противоречивые эмоций. Конечно, он чувствовал сожаление. Сложная смесь скорби и злости. Инесбыточная мечта о том, чтобы в его отношениях с самыми близкими была хоть капелька тепла.

— Вы не похожи ни на отца, ни на мать.

— Возможно, мой отец хотел бы объявить меня незаконнорожденным, но доказательство честности моей матери находится здесь же, в галерее.

То в одном, то в другом Тревитике черты Черного Джека все же проявлялись, реже в дочерях, чем в сыновьях. Эти лица были повсюду. Под завитыми париками и без них. Умные, проницательные черные глаза. Уверенная ленивая улыбка.

Сара, склонив голову набок, смотрела на портрет матери Гидеона.

— Она выглядит печальной.

Гидеон удивился тому, что Сара почувствовала меланхоличность портрета. Он поймал себя на том, что говорит ей то, о чем никогда никому не говорил.

— С моим отцом было непросто жить. Говорили, что их брак не был счастливым. Брата мать родила тяжело, и врачи советовали родителям жить в разных спальнях. Но отец настаивал на своих супружеских правах, и три года спустя, после четырех выкидышей, на свет появился я.

— И она умерла. Как трагично, — сказала Сара.

— Да, это так.

Было бы его детство другим, если бы мать осталась жива? Она обладала изысканным вкусом. Очень любила читать. Гидеон был уверен, что любовь к чтению унаследовал от нее.

— Вы не будете против, если я стану носить ее одежду?

Гидеон пожал плечами:

— Она всегда была добра к людям. Мой отец в щедрости ее души видел слабость. Жители деревни ее очень любили. Она бы непременно предложила свои наряды леди, оказавшейся в трудном положении.

— Мне бы понравилась ваша мать.

В улыбке Сары он видел сочувствие.

Он напрягся. Гордость восставала против ее жалости.

— Пойдемте на чердак, — резко сказал он, стараясь не замечать, как в очередной раз потемнели от обиды ее глаза.

Он повернулся и пошел прочь из галереи по темному коридору, ведущему в заднюю часть дома. Она еле поспевала за ним. Они поднялись по нескольким пролетам сужающейся по мере подъема лестницы, освещенной лишь тусклым светом, попадавшим сюда сквозь грязные, со многими створками окна.