Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Не свои, так венские людишки…"

"«Надлежит удивляться, – писал немецкий историк Ретцов, – тому великодушию, с каким российский полководец поступил с совершенно разбитою и в бегство обратившеюся армией… Ежели бы Фридриху удалось столь решительно поразить россиян, то никакие уважения не удержали бы его: он повелел бы коннице своей ниспровергнуть русских в Одер или искрошить в куски саблями…»

Победители стояли еще вблизи поля битвы; они хоронили павших, чинили повозки и пушки, пили и гуляли. Очень много было пленных – так много, что их отдали австрийцам, дабы самим с ними не возиться.

Первый угар победы прошел – пора было браться за дело.

Австрийцы же, ссылаясь на решения своего гофкригсрата, снова заманивали Салтыкова в Силезию и в Саксонию; взять Дрезден у Фридриха – вот цель их кампании.

– А наша задача ина будет, – говорил Салтыков. – Не ради Дрездена война идет. Надобно в Берлине сесть плотно и оттуда, из самого нутра Фридрихова, продиктовать королю те условия капитуляции, каковые мы пожелаем. Австрияки же более о своих огородах пекутся, где у них репка растет. Но пущай Конференция мне башку с плеч снимает, а в Силезию репки рвать не пойду!

Своими силами Салтыков не мог свершить успешное занятие Берлина: армия России потеряла много крови, припасы ее были расстреляны при Кунерсдорфе, провиант кончился, казна опустела.

– Если сейчас Даун не придет, – рассуждал фельдмаршал, – тогда, спрашивается, на што мы столько людей здесь угробили? У нас была цель ясная – Берлин! А в рекруты мы венцам не нанимались, дабы, Фридриха пужая легонько, на околицах Европы артикулы разные выкидывать…

Наконец к Салтыкову опять прибыл Лаудон.

– А мне советчики не нужны, – заявил ему фельдмаршал.

– Даун не замедлит прийти сюда, – утешил его Лаудон.

Стали ждать подхода армии Дауна. Одна неделя прошла, вторая, третья… Уже лист в трубку свернулся, поля оголились. И вот через семь недель прибыл Даун, но один (без армии!), чтобы попировать в шатрах русской ставки. Армию же свою Даун оставил на задворках Европы, оберегая ее от Фридриха, как пушинку.