Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Король отдал приказ перетащить к нему все пушки и припасы из берлинских арсеналов; велел ловить по лесам дезертиров; из крепостей изъял все орудия; он вызвал войска из Померании… «Скоро у меня будет 33 тысячи солдат!» – сообщил он в Потсдам другу детства – Финкенштейну.

Тотлебен передал ему через Саббатку, что Салтыков ругается с австрийцами, которые тянут его в Силезию – прочь от Берлина.

– Спасибо венской кузине, – сказал король. – Кажется, она решила спасти для меня корону… Верю: эта вражда пойдет и дальше, как ползучий лишай.

Фридрих отныне боя с русскими не принимал. Он маневрировал. Его армия кружила вокруг Берлина, словно палый осенний лист.

– Пока русские не уберутся за рубежи, – говорил он генералам, – наше дело просто: спасать свою шкуру! Как только они уберутся из моих владений, наступит время Дауну подумать о своей шкуре! Что тут удивительного? Так было всегда: стоит богу вздремнуть, как черти сразу начинают шутить и кувыркаться.

* * *Елизавета велела выбить в память о Кунерсдорфе особую медаль с надписью: «Победителю над пруссаками», и медалью этой наградили всех участников сражения.

С чувством перецеловав печати патента, Салтыков долго потом сидел в раздумьях, унылых и знобящих. Когда же начальник канцелярии Веселицкий спросил о причинах неуместной сейчас печали, фельдмаршал ему ответил:

– Вознаградили так, что выше не взлететь.

Веселицкий тут загыгыкал, перья перебирая, подлизнулся.

– Да ведь фельдмаршала нелегко залягать, – сказал в усладу.

– Дурак ты! – мудро отвечал ему Салтыков. – Ты сирота казанская, как-нибудь между копытами пронырнешь. А меня беспременно с двух сторон залягают.