Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

 – Ежели ныне совладаю с Фридрихом, кровавый пир разом кончится и век меня Россия благодарить станет. Ну, а ежели опозорен буду… Нет, господи: лучше сразу – ядром меня, чтобы не мучился!

Кунерсдорф

Уже пахло порохом над Кунерсдорфом, когда Лаудон спросил Салтыкова:

– О чем думает сейчас генерал-аншеф?

– Думать поздно. Сейчас кровью станем расплачиваться за все, что не продумали ранее, на покое…

Они поднялись на пригорок, им подали зрительные трубы.

– Любопытно, чем откроет сегодня Фридрих сражение?

– Как всегда, – зевнул Салтыков, – «косой атакой».

– Почему вы так решили, генерал?

– Это не я так решил, это Фридрих так решает… Я свою жену однажды спрашивал: «Чего ты в одном и том же платье шляешься, коли другие в гардеробе, ненадеваны, пылятся?» А она мне ответила: «Прости, батюшка, стара стала, глупа стала…»

Лаудон вряд ли понял его, и Салтыков пояснил далее:

– Фридрих… он тоже, как старуха скупая: одно платьишко надел, так и носит его, не снимая… Пооборвался уже господин!

Но Фридрих сегодня не спешил открывать битву.

– Господа, я выяснил неприятную новость: нам не придется нападать на русских с тыла.

Сейчас короля смущали сбивчивые сведения о глубоком ретраншементе, связующем русские фланги. Салтыков – через этот ретраншемент – мог перебрасывать свои войска с фланга на фланг. Фридрих же позволить себе такой роскоши никак не мог.

Около девяти часов утра король сказал, морщась:

– Ладно. Начинать можно только одним способом – начать!"

"Прусская артиллерия взяла под обстрел высоту Мюльберг, занятую войсками князя Александра Михайловича Голицына. Прошло в гуле пальбы еще два томительных часа… Король вел себя как-то странно: он словно не мог решиться на атаку. Лишь ближе к полдню рука Фридриха резко взметнулась кверху.

– Честь и слава! – заверещал он пронзительно.