Они под запретом

— Я его очень люблю, — тихо говорю я, когда она, отвернувшись, начинает греметь заварочником. Это должно все ей объяснить.

Когда мы возвращаемся в гостиную, Лена по-прежнему сидит неестественно прямо и мелкими глотками пьет минералку. Я испытываю к ней почти сочувствие. Прекрасно понимаю, каково это — находится на обочине происходящего.

— Лен, а вы какой чай будете? — великодушно прихожу ей на помощь. — Черный или на травах?

— Давай на травах, — отзывается она, сдабривая эту фразу благодарной улыбкой.

Я отвечаю не сразу — сначала прислушиваюсь. Может быть, дело в хорошей звукоизоляции, но криков по-прежнему нет.

— Здесь хмель, чабрец, мята, иван-чай и суданская роза, — подсказывает сестра. — Очень вкусный и полезный сбор. Если понравится — скажу, где покупаю.

Я наполняю три чашки этим самым полезным сбором, и мы рассаживаемся. Слава богу, Луизе удается поддерживать разговор с Леной, потому что сама я витаю далеко за пределами стола и даже гостиной.

Моя чашка опустела, и я машинально подливаю себе еще одну. Делаю глоток, обжигая губы, и жду, жду. Становится страшно, что Петр навсегда выставит меня из Одинцово. Или попытается запретить нам с Арсением видеться. Хотя… разве он может? Арсений вряд ли позволит так собой манипулировать, а я… Я тоже не позволю, даже если придется ради это отказаться от квартиры.

Звук разговора Лены и Луизы обрывается одновременно с шагами, доносящимися с лестницы. С колотящимся сердцем я оборачиваюсь. Арсений спускается первым: ворот его рубашки расстегнут, лоб напряжен. Отчим идет следом за ним, на щеках заметны тени багровых пятен, но выражение лица нечитаемо.

Так же молча они садятся за стол. Луиза суетливо вскакивает, расставляет перед ними чашки и разливает чай. Сжавшись в тугой узел, я смотрю на Арсения, умоляя дать мне ответ. Он берет бокал с водой, долго и жадно пьет, поле чего откидывается на спинку стула и едва заметно улыбается мне уголками губ.

— Значит так, уважаемые родственники, — громко и с нажимом произносит Петр, вонзая в меня тяжелый взгляд.