Олигарх с Большой Медведицы

Мать приказала Вадиму убираться вместе с котом, и он долго, до самой темноты, наступившей летом очень поздно, слонялся с ним по двору, все уговаривал каких-то старух взять кота себе – а он бы навещал и кормил его, но никто не сжалился над ними.

Он отнес его обратно в парк и там бросил одного-в сгущающейся темноте, на кособокой лавочке, где и нашел всего несколько часов назад. Кот громко и жалобно мяукал ему вслед, когда он уходил, словно просил: не оставляй меня, не бросай, ты же дал мне надежду, но он ушел, потому что ему самому, десятилетнему, никто так и не дал никакой надежды.

Мать потом выбросила всю его одежду, в которой он тогда гулял, сказав, что кот мог быть «лишайным и заразным».

Если бы ему тогда разрешили оставить кота, жизнь пошла бы по-другому и он стал бы другим – вместе с котом!

И вчера он не смог решиться, он же робкий.

Он приехал, калитка была не заперта, и по расчищенной дорожке он пошел к освещенному крылечку, поднялся и обнаружил, что дом открыт. Он вошел и громко сказал:

– Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Но никого не было, и он не сразу понял, что она на улице, за домом.

Дворник никак не входил в его планы, и он сильно струсил и предпочел убраться восвояси.

Если бы он решился, сейчас все уже было бы позади…

Голова горела, в ней гудел набат, и он пошел в ванную, открыл воду и там сунул голову под кран.

Очень не скоро он сообразил, что звон находится не внутри головы, а снаружи. Звенел звонок у входной двери, захлебывался руладами и переливами.

Все. Конец.

Он выскочил из ванной, понесся по разгромленной комнате, обо что-то сильно ударился в темноте и распахнул окно.

Он выпрыгнул бы. Правда выпрыгнул. Ему нечего терять.

Но не решился.

Он постоял – ветер со снегом бил в лицо, вода стекала за воротник, и он подумал, что непременно простудится, если будет стоять на морозе с мокрой головой. Подумавши так, он тихо притворил окно и скосил глаза в сторону входной двери."

"Звонок все надрывался.

Это не может быть жена, вдруг сообразил он. Это кто-то чужой.