Не пара

Плюнуть в эту красивую перекошенную от ярости рожу. Но рука на моём горле давила так, что я уже едва могла дышать. И я вцепилась в неё, боясь, что он сломает мне шею.

— Чего ты хочешь? — прохрипела я.

— Всего лишь семь процентов акций «Север-Золото», — слегла ослабил он хватку.

— Но они не мои, Ренат, — судорожно хватала я воздух.

— Твоя забота сделать так, чтобы они стали моими, а остальное меня не касается, — резко убрал он руку. — У тебя три месяца. До конца июня. До собрания акционеров.

Я часто дышала, чувствуя, как кружится голова.

Как качается пол под ногами. И хуже всего: понятия не имела что же мне делать.

— Мне надо больше времени.

— У тебя десять дней, чтобы придумать как, и поставить меня в известность. И твой отец либо отдаст мне эти акции, либо я сделаю в твоём теле пару дополнительных дырок и в них тоже тебя выебу. И не вздумай кому-нибудь вякнуть. Тебе всё понятно?

Единственное, что мне было понятно: пиздец подкрался незаметно.

И то, что я считала тупой ревностью обиженного мужика, было намного худшим — он меня не просто отымел, он хочет меня использовать в своих целях.

И я не могу попросить помочь Верейского или отца. Если они вступятся — а они вступятся! — то это будет война, где не останется победителей. Им придётся куда хуже, чем мне. А я… уж как-нибудь справлюсь с обиженным мужиком, которому нравлюсь. По крайней мере нравилась, а значит есть шанс, что нравлюсь до сих пор.

Я сама в это вляпалась. Я сама должна и расхлёбывать.

«И я придумаю как. Обязательно придумаю! Должна придумать!» — приплясывала я в аэропорту, высматривая среди прибывших пассажиров Верейского.

Глава 7. Тот, кого всегда я жду

— Привет! — удивлённо взлетели Пашкины брови, когда он увидел меня в зале прилёта. — Тебя я ожидал встретить здесь последней, даже после Иисуса и Скуби-Ду.

— Да ладно тебе, коть, — прижалась я к его тёплой груди. — Я соскучилась.

Как же в кольце его рук хотелось спрятаться. Ото всех. Ото всего.

Какой он родной, уютный, надёжный. Единственное, что есть правильного в моей нечестивой жизни — это он.

Лучшее, что в ней есть. Светлое, чистое. Настоящее. Тот, кем единственным я дорожу. И с кем в последнее время у нас всё так плохо. Зыбко. Призрачно. Неясно. Хреново. (Я при нём даже мысленно материться не могу, чёрт побери! Потому что правильнее было бы сказать «хуёво», но раз не могу, то не могу).

— Ну рассказывай, что случилось, — приподнял он мою голову за подбородок, пытливо заглядывая в глаза. Ожидаемо нахмурился.

— Ничего, коть.