Настольная книга стервы

Дед из правой руки в левую переложил мешок и, сдвинув за затылок шапку, сказал:

– С Рождеством… Но я… Но вас…

У меня в коленках помягчело, а губы сделались сухими – так всегда бывает, если накрывает страх.

Дед почувствовал и, путаясь в полах шубы, перешагнул порог моей квартиры.

– Я могу сказать, как тебя… имя… – и назвал мое имя.

Фразу он произнес с сильным акцентом, не сводя с меня глаз. Окончательно потеряв рассудок, я собралась сильно закричать, но ведь надо было что-то делать! Дед в усы улыбнулся:

– Не бойсь меня… Я не опасность… Опять тебя с Рождеством…

В прихожей зависла тишина.

Гость переминался с ноги на ногу, а у меня онемел язык и начал бить озноб… И вдруг догадка: а может, а может кто-то из соседей вздумал подурачиться?! Догадка как соломинка для утопающего, но я все равно ухватилась:

– Вы… Ты… Кто?

Он оживился и сделал шаг вперед:

– Не узнал… ты… А я – Франсис. Ну, помнишь, еще был бар… Ну, прошлый зима… А потом ты забыл в такси куль…

Дед Мороз с трудом подбирал слова и от напряжения совсем взмок.

Я с тем же трудом проникалась словами и вспоминала – такси… зима… бар… Нет, я ничего не могла сообразить!

– А потом я улет в Марсель…

И только когда он произнес «Марсель», я вдруг вспомнила! Кинокамера «Сони»… Черное платье с голой спиной… Хлюпающий бачок унитаза… Горькие слезы… О, Боже, да неужели это тот самый иностранец?!

Тихо наливаясь яростью, я шагнула Деду навстречу, чтобы вцепиться в бороду – ив клочья ее, в клочья…, уж слишком горька была пережитая обида.

Уловив приближающийся скандал, он без спросу прошагал вглубь прихожей, уселся на стул, стянул с себя шапку, отклеил бороду, усы и брови, все это аккуратно сложил у телефона, а потом сказал:

– Африк здесь…, – и вдруг очень радостно улыбнулся, стукнув себя по вспотевшему лбу. – О-о-о-о, с голова моя совсем плохо…

А дальше был маленький кусочек сказки. Из мешка он вынул хрусткий, ну тот самый… и протянул мне:

– Ты оставила… А я тогда вернуть не был свободен… Рейс тогда улетал…

Я готова была разрыдаться.

Но вовсе не от восторга возвращенного платья, которое купила с абсолютным стервозным безрассудством, потому что родилась женщиной. Мне вдруг просто захотелось расплакаться прямо здесь, в прихожей, на глазах у Франсиса, уж слишком я не ожидала…

Но Франсис не дал пролиться слезе. Путаясь в словах, он спросил, где «можно рука мыть и щеки».