Кровь, слезы и лавры. Исторические миниатюры

Смотрите, какие высокие мачты, а их длинные реи – это готовые виселицы…

Даже злодей и мерзавец Руффо вступился за адмирала:

– Оставьте старого человека в покое, он помрет и без вас. Или судите его, но приговор пусть конфирмует сам король.

– Мне некогда ждать вашего короля, – огрызнулся Нельсон…

Франческо Караччиоли было семьдесят лет. Он не хотел умирать, умоляя о пощаде не адмирала, а Эмму Гамильтон:

– Ваше нежное женское сердце доступнее жалости…

– У меня нет сердца! – отвечала ему красавица.

Эмма Гамильтон закрылась в каюте, из которой вышла на палубу только затем, чтобы насладиться сценой повешения.

– Прекрасно, Горацио! Благодарю за такое зрелище…

Англичане боготворят память о Нельсоне, но даже они не оправдывают кровожадность своего идола. Они поставили ему в Лондоне памятник, о котором лучше всего сказано у Герцена: “Дурной памятник – дурному человеку!”

Чтобы королю не возиться с устройством эшафота, Нельсон любезно предоставил к услугам Бурбонов мачты и реи кораблей своей эскадры.

Изувеченный страшными пытками Доменико Чимароза ожидал в темнице смертного часа, смерть была избавлением от ярости палачей. Треск его клавичембало, выброшенных на улицу, иногда казался ему хрустом собственных костей…

К нему вошел молодой офицер в белом мундире:

– Я – капитан русского флота Белли. Вы, маэстро, наверное, и не знаете, что после вашего отъезда весь Петербург был переполнен вашими чудесными ариями.

– Мои арии… Жив ли Паизиелло? – спросил Чимароза.

– Да! Он сумел вернуть себе милость королевы, горячо заверив ее, что именно вы насильно удержали его в Неаполе.

– Иезуит… Адмирал был прав! А что ждет меня?

Белли с лязгом обнажил клинок боевой шпаги:

– А вас ждет бессмертие… Следуйте за мной.

Двери узилища растворились, и Белли вывел на свободу не Чимарозу… нет, его тень! Еще недавно веселый толстяк, блиставший остроумием, превратился после пыток в калеку, почти урода, и даже блеск солнца не мог оживить его страдальческих глаз.

Вдали тихо курился Везувий…

Белли довез композитора до его дома.

Он вложил шпагу в ножны со словами:

– Благодарите не меня, а русский кабинет, выступивший с протестом в вашу защиту. Но лучше вам уехать отсюда, маэстро! Неаполь не для вас…

Чимароза удалился в изгнание. Многие тогда полагали, что он вернется в Петербург.