Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

Побежала изо всех сил, дрожащими руками открыла дверь. Наташа лежала в кроватке, с головой, просунутой между железными прутьями кровати, пытаясь высвободить голову. Собрав все свои силы, Ирини растянула в стороны прутья и высвободила голову ребенка. Как оказалось Наташа, от нечего делать, легко просунула головку, свесила ее, полежала, а так как прутья все-таки были узкими для ее головы, а кровь, после висения, собралась на висках и назад вытащить голову стало больно. К возвращению матери ребенок уже выбился из сил.

После счастливого освобождения от тисков, Наташа закрыла глаза и тут же заснула. С тех пор Ирини старалась не оставлять ее одну. Роконоца, узнав об этом, отругала Ирини, благодарила Бога, что пожалел ее, послав суховей, а в следующий раз может не пожалеть такую легкомысленную мать. В такие тяжелые минуты, Ирини задумывалась о своей нелегкой жизни. Нет, она не жаловалась, но чего-то очень важного ей не хватало. В такие минуты ей было обидно за себя. Но плакать себе не позволяла.

Тяжеловато жить, когда нет рядом мужа, на которого можно опереться, когда все тяготы приходится тянуть самой.

Когда после работы надо сходить за ребенком к матери, потом немного расслабившись в материнском доме, снова нагрузиться в прямом смысле, потому что чаще всего Наташу приходилось нести на себе и идти в нетопленый ледяной дом. Дочка сидела закутанная, пока Ирини скрюченными от холода пальцами разжигала огонь в печи. Когда тепло заполняло их две малюсенькие комнаты, Ирини ложилась с ребенком спать. У печи полведра угля – Ирини должна была досыпать его ближе к утру, чтоб не застыли комнаты. Зима особенно тяжелое время года в Осакаровке, морозы доходят часто до сорока – пятидесяти градусов. Холод страшный, нос невозможно высунуть из дома. Одно спасенье уголь, который тоже экономили, как могли. Мысли обо всем этом наводили тоску. И что это за жизнь такая. Когда ж будет просвет?

В один из зимних вечеров, Ирини так же размышляла о своей жизни, думала, что слава Богу, завтра воскресенье, можно отдохнуть.

И как бы ответом на эту мысль послужил какой-то шумок, возня, грохот со звоном упавшего чего-то тяжелого: это ее большой оцинкованный тазик, в котором она застирывала белье. Вечно он падает с гвоздя! Ирини испугалась, что там такое? Осмотрелась – дочь спит. Может, дверь открылась, и чужая корова зашла? С чего бы это она разгуливала зимой? Чьи-то шаги и вдруг: тук-тук, тук. Темно на улице, страшно…

– Открывай, Ирини, свои.