Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка

И кожей были одинаково цвета и глаза у нее были карие, а у него зеленые и волосы у обоих черные. Когда она во второй раз его так обозвала, он схватил ее за шиворот и слегка придушил:

– Ну говори, чем это моя задница черней твоей, а? – спрашивал он ее, еще сильнее сдавливая ей дыхание. Она выкатывала глаза:

– Отпусти, я просто так сказала.

– Нет, не просто так, я тебя знаю, говори, а не то задушу.

От родительской возни проснулся крепко спавший полугодовалый Павлик.

– Дурак, подумай о ребенке, – визжала, извиваясь, жена.

– Раньше надо было думать, а теперь отвечай пока не поздно, сучья душа.

По лицу Маруси бежали слезы, она задыхалась:

– Скажу, только отпусти.

– Нет, говори сейчас, – ослаблял Митька стиснутые руки

– Все русские так называют вас, греков, я слышала, потому так сказала.

– Ах русские, – рассвирепел муж, – с чего это они нас могли так прозвать, говори сука, не то сейчас размажу по стенке! Ну!

Муся, сжавшаяся в комок, закрыв голову руками, дрожащим голосом пропищала:

– Сама не знаю, называют и все.

– Да ты, чернее меня, б-ять, уж кто черножопая, так это ты!

– А-а-а, – вопила Муся, Митя, я больше не буду, обещаю тебе

– Смотри, сука, иначе пеняй на себя, – он швырнул ее в дальний угол, хлопнул дверью и ушел из дома.

Муся поднялась, кривясь от боли в боках и животе. Растирая шею, она лихорадочно начала собирать вещи. Все! Нет жизни с этим черножопым Чеченом. Надо уходить. Она подошла к плачущему ребенку, успокоила, дала попить, сама залпом выпила стакан воды.

«С другой стороны, – размышляла она, – дом у нас полная чаша, все благодаря ему. Сама сейчас не могу работать. Куда я дену ребенка. Кто будет нас кормить? Нет, – она опустила руки. – Надо терпеть и сдерживаться. Хочешь обозвать, найди другие слова. – Маруся не долго себя уговаривала, но мстительно думала об отмщении, – Я ему еще мозги вставлю! Я – не я буду! Вернулся бы только домой».

Митька – чечен вернулся, как раз, в тот день, когда ему сообщили о смерти матери.

* * *После похорон, все собрались в доме покойной, помянули. Дядя Савва Шапра-ниди уныло поглядывал на всех исподтишка. Пока сестра болела, он часто навещал ее. Ирини видела, он очень уважал и ценил жену брата. Теперь ему явно было не по себе. Уже собираясь уходить, обронил:

– Вы, это…живите дружно. Матери нет, так не обижайте сестру. Делайте ей поблажку. Савва согласно кивнул. Тоже и Федя.