Как до Жирафа…

Да, я совершенно была не готова была стать матерью! Я на Машку смотрю, и знаешь, как стрёмно? Отстой вообще! Сижу и думаю, что я – абсолютная сволочь. Беру её на руки и ничего не чувствую. Сопли эти, слюни раздражают. Памперсы, фу! А она, видимо, улавливала и прям выгибалась вся, орала, когда я с ней одна оставалась. Это был ад настоящий! А потом Андрей орал на меня, что не могу ребёнка ни накормить, не успокоить. Да! Не могу я, не могу! Вот такая я ужасная, монстр, смотри!!!

Она дошла до крика, и на глазах её выступили слёзы.

А мне стало Лану жалко. Даже остатки осуждения смыло этим криком отчаяния. Мне не понять её состояния, но было очевидно, что она страдает. По-настоящему, без фальши. Видимо, так тоже бывает…

– Ты не ужасная, – тихо сказала я.

– А какая?!

– Просто какая есть.

Она усмехнулась горько.

– А какая есть, никому не нравлюсь. Себе тоже. Сходила на тренинг, не на первый, кстати, только всё это фигня! Знаешь, как я устала? Устала понимать, что я недостаточно хороша, устала видеть, что Андрею на меня плевать! Устала видеть его с другими! Устала брать у него деньги, устала его любить… Уеду в Москву, разберусь с судом по Машке и всё!"

"– Лана, Светочка, – взмолилась я, холодея, даже руки на груди сложила.

 – Я понимаю тебя, правда! Я знаю, как больно, когда тебя не любят. На себе испытала! Но зачем тебе Маша, ей ведь тоже плохо будет! И тебе не очень, ты ведь сейчас искренне говоришь, я вижу… Зачем малышку забирать от такого любящего отца?

– Вряд ли он её отдаст.

– Да, он будет бороться, но зачем начинать очередную войну, Свет, скажи? – спросила я.

– А на что я буду жить, если перестану брать деньги у Андрея? А я перестану, мне обрыдло перед ним унижаться. Отец сказал, что не даст ни копейки, если я не буду судиться за дочь, – с гримасой отчаяния сказала Лана.

– Но ты ведь можешь ни у кого не просить, – заметила я, ошарашенная существованием совершенно нового для меня взгляда на жизнь.

 – Я, к примеру, сама всегда зарабатывала. Ещё со школы…

– То ты. Я работать не умею. Универ и тот не закончила, потому что Машку родила.

Между нами повисла пауза. Вот как, оказывается, бывает. Кому-то с детства говорят, что «глаза проститутские», и человек боится быть собой, сталкивается об отношения с мужчинами, словно корабль о риф, а потом прячется от жизни, как краб. Кого-то называют дурой, и человек верит. И думать боится.