Я, следователь..

Я выключил пропагандистский стенд с рекламой своевременного зубоврачевания и пошел в кабинет.

Абуладзе разговаривал с кем-то по телефону.

— Гаумарджос, гаумарджос, шени… Хо, батоно! — кричал он в трубку и весело хохотал. Прикрыв микрофон ладонью, он спросил меня: — Вы от Воскресенского?

— Дело в том, что я…

— Садитесь, дорогой, садитесь, — он указал на зубоврачебное кресло. — Я сейчас…

В зубоврачебном кресле мне делать было нечего — зубы у меня все здоровые. Но, оглядевшись, я стула не нашел и обреченно уселся в кресло.

Наконец он положил трубку и, направляясь к умывальнику, сказал нараспев, как давным-давно кричали во дворах старьевщики:

— Зубы выдираем — починяем — заменяем! Доставайте свои зубы, мой дорогой, смотреть будем… — и намыливать смуглые красивые пальцы.

— Видите ли… — начал я, но Абуладзе снова перебил меня:"

"— Знаю, знаю, дорогой. Николай Иванович уже говорил мне, что вы трусишка. Но вы не бойтесь, я только посмотрю.

Абуладзе говорил почти без акцента, и лишь манера разговора да некоторая гортанность выдавали в нем кавказца. Я смотрел на него, машинально покручивая бесчисленные рукоятки и рычажки зубоврачебного механизма, и решал — воспользоваться мне возникшим недоразумением или не стоит.

Наконец я сказал осторожно:

— Я к вам заходил в начале месяца…

— В начале месяца я был в отпуске, — довольно сказал Абуладзе, размял сигарету, прочно уселся на белую тарелку вращающегося табурета, закурил, явно расположенный к неспешной беседе со знакомым какого-т мне неизвестного, но, по-видимому, значительного Николая Ивановича.

— Хорошо отдохнули? — вежливо поинтересовался я.

— О, замечательно! И в доме отдыха побывал, друга в Ленинграде навестил. Погуляли-и… — мечтательно прикрыл глаза пушистыми длинными, просто девичьими ресницами Абуладзе.

— Ну-у! — «пощупал» я почву. — «Волга» — это вещь!

— Ах, какая вещь! — с восторгом закричал Абуладзе. — До Москвы за восемь часов доехали!

Я переспросил с сомнением:

— За восемь? Что-то больно скоро?

— Пожалуйста, не удивляйтесь, дорогой. На сто сорок шли, — с горделивой скромностью сказал Абуладзе.

— Неужели сто сорок? — все-таки «удивился» я.

— Именно, — подтвердил Абуладзе.