Забракованные

Мэл отступила, как была, на коленях по мягкому ворсу ковра. Села на пятки и откинула со лба влажную выбившуюся из прически прядь волос.

— Как ты? — все еще хрипло спросил Монтегрейн.

Она нервно рассмеялась.

— Это должен был быть мой вопрос.

— Я в порядке, ничего не чувствую.

А она чувствовала. Слишком много и неожиданно для самой себя.

Он смотрел на нее в упор своими невозможными светлыми глазами, которых Мэл когда-то так сильно боялась.

Оба растрепанные, потные, тяжело дышащие, будто за какие-то несколько минут пробежали от особняка до Монна и обратно.

Рэймер потянулся к ней, и Амелия запоздало сообразила, что, отсев, не рассчитала расстояние — он все равно был к ней слишком близко. Мотнула головой, сама толком не понимая, что имеет в виду. Не трогать ее? Ничего не говорить?

От резкого движения только что заправленная за ухо прядь снова выбилась и упала на глаза. Монтегрейн аккуратно отвел ее в сторону, а потом взял лицо Амелии в ладони и коснулся своими губами ее губ. Очень бережно, осторожно, словно спрашивая разрешения.

А она… казалось, забыла как дышать. Никогда, ни один мужчина не касался ее так. Ее вообще трогал только единственный мужчина — Эйдан. И его прикосновения были ей неприятны с самого начала, с первого дня. Только у нее не хватило ни опыта, ни, если уж быть до конца честной самой с собой, мозгов, чтобы это понять и дать правильную оценку своим ощущениям.

Оказывается, поцелуй — это приятно. И он может быть нежным, а вовсе не требовательным и жестким.

Она ответила.

Рэймер отстранился первым, но рук от ее лица не убрал. Однако нигде больше не касался и даже не попытался. Тревожно заглянул ей в глаза, вероятно, ожидая реакции.

Какой?

Если бы она знала какой!

— Что ты делаешь? — прошептала Мэл, будучи настолько ошарашенной произошедшим — и поцелуем, и тем, что ему предшествовало, — что не нашла в себе сил даже пошевелиться.

— То, что хочу сделать всю последнюю неделю. — Он не отводил взгляд, смотрел прямо в глаза и по-прежнему не отпускал.

Амелия все же накрыла его руку ладонью и отвела от своего лица. Рэймер позволил, сразу отпустил, не став ее удерживать. Она отвернулась первой, уставилась на темную бочкообразную ножку кресла, утопающую в высоком светлом ворсе ковра.

— Не надо… — прошептала Мэл. Слова давались тяжело, жгли горло.