Евангелие от Палача

И подумал, что в этом бесконечно долгом разговоре с Магнустом я превратился в странный инструмент – вроде механического пианино, в котором он медленно прокручивает свой мнемонический валик злопамятности и жажды мести, и с каждым оборотом крошечные штырьки и вмятинки этого валика насильно извлекают из меня визгливую мелодию ужасных воспоминаний о прошлой, навсегда ушедшей жизни. Оказывается, не навсегда. И не ушедшей. Длящейся. Он доказывает, что я – тот прошлый, далекий, молодой Кромешник, и я сегодняшний – усталый либерал, интеллигент, всем отпустивший все грехи и забывший все, – это, мол, один и тот же человек.

Требующая достойной отповеди. Поэтому я мягко заметил:

– Разговор, в котором один из собеседников только спрашивает, а другой только отвечает, называется не беседой, а допросом. Обращаю твое внимание, сынок, на это обстоятельство, поскольку и у меня тоже есть вопросы. – Пожалуйста! – Он широко развел руками и любезно заулыбался:

– Как угодно много! Но разрешите напомнить о вашем горячем желании обращаться ко мне исключительно на «вы»… – Ну, конечно, мне ведь без разницы – «тыкать» или «выкать»… Да, так что меня интересует: только у нас, в Союзе, вашу родню обидели? У вас там, в Германии, все в порядке? К ним претензий не имеется? И виноват один товарищ Сталин?

– Почему же один товарищ Сталин? – пожал плечами Магнуст.

– Точнее?

– Не может быть точнее! Гитлеровцы убили восемнадцать моих родственников, а вы с вашими коллегами – тринадцать.

– И вы равняете нас, освободителей Европы от коричневой чумы, с фашистской нечистью? Магнуст оскалился:

– Бог с вами! Я ведь сразу отметил, что нацизм, как более радикальное и искреннее учение, выиграл это соревнование…

– Практически получается – из-за вашей родни, в сущности, и началась Вторая мировая война! – ухмыльнулся я.

– Во всяком случае, с моей родни началась война, – невозмутимо сообщил Магнуст.