Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Цепс поворачивается в мою сторону и смотрит большими наивными глазами ребенка.

– Где вы обычно хранили тачку?

– В сараюшке.

– А где хранились ключи от сарая?

– В кухне.

– Конкретнее.

– В кухне над плитой есть гвоздик для посудного полотенца. Ключи висели под ним. Я… я… я же вам показывал.

– Помню. Мы осмотрели сарайчик, но…

– Тачки там не было.

– А как вы сами это объясняете?

– Наверно, она понадобилась Графу и он прикатит ее обратно.

– А где сейчас можно найти Грунского?

– Не знаю, надо подождать.

– Я напомню, что вы говорили при первой нашей встрече. Тогда вы сказали, что около полудня вы вместе с Грунским вышли из своего домика в Садах, что возле большой дороги вы расстались – он пошел прямо, а вы свернули налево. Вы сказали, что хотели в тот день навестить детей брата, который живет на улице Иередню. Было около двух часов пополудни – ни вы, ни Грунский тачку с собой не взяли.

– Я не помню.

– Что вы не помните?

– Мне нельзя пить спиртное, тогда у меня полностью пропадает память.

Так продолжается уже шесть часов.

Часы на церкви Петра проиграли «Рига гремит», звуки мягкими клубками скатываются по черепичным крышам старого города и через форточку сыплются в нашу маленькую келью, здесь стихая. Говорят, шестьсот лет назад малый колокол церкви Петра возвещал о начале и окончании рабочего дня.

Допрос Цепса начал я, но часа через два уже выдохся, а Ивар работает вот уже целых четыре, причем усталости в нем не заметно. Если бы успех определялся длительностью допроса, то ходить бы ему в корифеях.

Я вдруг подумал, что, должно быть, прошло много времени – на улице тихо, не слышно проезжающих трамваев, на привокзальной площади машины возле светофоров не тарахтят вхолостую моторами, лишь время от времени одиноко прошуршит шинами промчавшееся такси.

Только на нижнем этаже, в дежурной части, где не отличишь день от ночи, жизнь кипит, как всегда, тревожно звонит телефон: в милицию ведь звонят только в исключительных случаях.