Чудо Бригиты. Милый, не спеши! Ночью, в дождь...

Наверно, если послюнить пален и приставить его к радиатору отопления, зашипит, как горячий утюг, честное слово.

Мне вспоминается ядовитая бумага для мух. Квадратные листы толщиной с тетрадную обложку, такого же фиолетового цвета, с изображением огромных мух и предупреждающими надписями, чтобы кому–нибудь не вздумалось завернуть в такой лист бутерброд. Бумагу продавали после войны еще долго, мы покупали и отвозили бабушке в деревню, она клала ее в тарелку и заливала подслащенной водой. Как только муха подносила свой хоботок к воде, то сразу падала, задрав лапки.

Так и мы трое погибли бы здесь, окажись среди нас хоть один курильщик.

– Начнем все сначала, – голос Ивара я слышу будто издалека. – Итак, вам принадлежит тачка.

– Двуколка, – звучит в ответ.

– Хорошо, если вы хотите, назовем ее двуколкой, хотя, по–моему, это слово имеет совсем другое значение. Но не будем спорить, пусть будет два колеса.

– С шинами. Как у мотоцикла.

– Где вы взяли эту тачку?

– Получил по наследству, – Петерис Цепс отвечает быстро, очевидно, желая угодить Ивару.

– Значит, тачку вы получили по наследству от отца.

– От мамочки, папа умер первым.

– Как она выглядела, из чего была сделана?

– Она была такая зеленая… С такими гнутыми трубками и обита жестью. Я не сумею точно описать. А колеса были как с мотоцикла, только шины поуже.

– Как вы использовали тачку?

– Мы по–разному использовали…

– Например?

– Например, в хозяйстве. Возили картошку из магазина.

– Хорошо, картофель.

– Ездили на лесопилку.

– Вы один?

– Когда один, когда с Графом. Все зависело от того, как у него со временем.

– Что вы делали на лесопилке?

– Мне там разрешают собирать кору и чурочки, которые остаются при распилке. Это самые лучшие дрова – не надо ни колоть, ни…"

"Что это со мной? Почему мне вдруг вспомнились давно прошедшие дни и тетушка Криш с нижнего этажа? Очень старая и усохшая бабка с золотыми сережками–полумесяцами. Нет, наверно, они были все же позолоченными.