Череп под кожей

Стаффордширские статуэтки, заполонившие настенную полку за головой Грогана, словно выросли, больше не походили на причудливые антикварные фигурки, а напоминали живых людей; их пустые раскрашенные лица, оживая, начинали светиться и корчиться, а викторианские плакаты с грубо начертанными виселицами и камерами смертников ужасали прославлением извечной жестокости человека к человеку. Сама же комната теперь казалась меньше, и Корделия чувствовала себя так, словно ее заперли в пугающей близости к следователям. Она с трудом осознала, что в углу у окна почти без движения сидит женщина-полицейский в форме и наблюдает за происходящим, как дуэнья.

Неужели они предполагали, что она упадет в обморок или обвинит Грогана в том, что он издевается над ней? Она на мгновение задумалась, была ли это та самая безымянная дама, которая помогла перенести ее одежду и вещи из комнаты де Моргана в новую спальню, несомненно, все тщательно осмотрев, прежде чем аккуратно разложить на кровати.

Она впервые поймала себя на мысли, что разглядывает Грогана.

Казалось, он даже больше и выше, чем человек, которого она видела сошедшим с полицейского катера. Густые золотисто-рыжие волосы казались длиннее, чем обычно носили полицейские. Одна прядь падала ему на лоб, и время от времени он откидывал ее назад огромной рукой. Несмотря на размер, его лицо с выпирающими скулами и глубоко посаженными глазами казалось худощавым. Поросль волос под скулами воплощала некое животное начало, и это впечатление странным образом диссонировало с великолепно скроенным деловым костюмом из твида. Кожа у него была розовая, так что в его лице преобладали оттенки красного; даже белки глаз, казалось, налились кровью. Когда он поворачивал голову, Корделия заметила над безупречным воротником четкую линию между загорелым лицом и белой шеей. Переход был настолько резким, что Гроган походил на человека, которому сначала отрубили голову, а потом приставили заново. Она попыталась представить его с рыжей бородой, как искателя приключений времен Елизаветы, но этот образ ему не шел. Несмотря на всю его силу, он едва ли вписался бы в ряды завоевателей – скорее тайно плел бы интриги в кулуарах. Быть может, такой человек мог служить в камере пыток лондонского Тауэра и управлять рычагами виселицы? Но это было несправедливо. Она выкинула из головы неприятные образы и заставила себя вспомнить, кто он на самом деле: старший офицер полиции из двадцатого века, связанный уставом полиции, ограниченный правилами судебного производства.