Амалия. Книги 1-5

Тем не менее после долгих колебаний она все-таки сочла своим долгом сообщить о том, что она видела, а так как Полонский обмолвился, что я представитель русской police,[56] то пришла именно ко мне.

– Все это очень подозрительно! – в сердцах выпалила Амалия. – Почему она колебалась, чего ждала?

– С одной стороны, это, конечно, подозрительно, – согласился Саша. – А с другой – поставьте себя на ее место. Мадам Ренар всего лишь говорливая немолодая женщина, которая любит путешествовать. Вдруг странное происшествие выбивает ее из привычной колеи.

Конечно, она в смятении и не знает, что ей предпринять. Но вы не волнуйтесь, мы все равно доберемся до истины.

Тут отворилась дверь, и вошел фон Борн в сопровождении взволнованного доктора Телегина. Амалии пришлось удалиться. Она отыскала Дашу и учинила ей форменный допрос по поводу того, где именно находилась мадам Олонецкая во время купания. Точно такой же допрос несколько позже пришлось выдержать и Мусе, и результаты вышли весьма неутешительными. Обе девушки были уверены, что Изабелла Антоновна находилась где-то поблизости, но когда Амалия стала выяснять, на чем основывается их уверенность, оказалось, что им и сказать-то особенно нечего.

Было весело, Муся плескалась водой, Даша не отставала от нее, а Изабелла Антоновна вроде была с ними… а может, и нет. Так что – чисто теоретически – она вполне могла незаметно последовать за Амалией и попытаться отправить девушку к праотцам. Беда заключалась в том, что Амалия совершенно не понимала, для чего ей это было нужно. "

"Тело бедного Алеши Ромашкина увезли, и фон Борн (которому активно помогал Саша) начал опрос свидетелей. Поскольку доктор Телегин был совершенно уверен, что произошло отравление, то вполне законно встал вопрос о преднамеренном убийстве, жертвой которого, судя по всему, был намечен милейший Павел Семенович Митрофанов, а по чистой случайности стал Алеша Ромашкин. Все свидетели, включая художника, дали подробные показания, на запись которых ушло немало листов бумаги. Сущность же этих показаний сводилась к тому, что: а) никто не видел, чтобы кто-то подбрасывал яд в бокал Митрофанова; б) никто не знает, кто бы мог это сделать; в) сам Митрофанов не имеет никаких соображений по поводу того, кто мог бы ненавидеть его до такой степени, чтобы решиться от него избавиться столь вульгарным способом, как убийство.

Как ни наседали на него с двух сторон Саша и Федор Иванович, художник упрямо стоял на своем, и им пришлось в конце концов его отпустить.