Амалия. Книги 1-5

Никогда не поймешь, – обиженно заключила Муся, – что у нее на уме!

По правде говоря, у Муси был повод дуться на свою подругу. Дело в том, что Емеля Верещагин, чей отпуск закончился, должен был возвращаться в Москву. Устав от двусмысленного кокетства Муси, он решил напоследок приударить за Амалией. Вчера Никита Карелин устроил большой бал, пригласив военный оркестр из Николаевска. По такому случаю в Жарове собралась вся молодежь. Была и Изабелла Антоновна Олонецкая, изящная пепельная блондинка лет тридцати пяти с блестящими светлыми глазами и надменным маленьким ртом.

Как уже говорилось, Изабелла Антоновна прибыла для ознакомления с породами лошадей, которые разводил господин Карелин, и, похоже, осталась весьма довольна результатами осмотра. Амалия едва успела перекинуться с гостьей несколькими словами, как подошедший Верещагин увлек девушку на танец, и она не смогла ему отказать.

Емеля начал издалека. Он похвалил внешность Амалии, отдал должное ее уму и чуткости и стал ронять довольно-таки многозначительные намеки об одиночестве, о том, как тяжело в жизни положительному молодому человеку из разночинцев, достойному лучшего.

– Я не могу себе позволить жениться, – вздыхал он, в который раз едва не отдавив Амалии ноги при очередной фигуре танца, – семья – это, знаете ли, весьма и весьма чувствительно для нашего кармана, – похлопывал Емельян себя по карману и глядел на Амалию пристально, гипнотически.

«Ну и что? – думала Амалия. – Дальше что, милостивый государь?»

А милостивый государь все расспрашивал ее, что она думает о чрезвычайно модной ныне свободной любви, в защиту которой высказывается так много людей, лишенных предрассудков.

Амалия ненавидела, когда ее пытались вогнать в краску. Кстати сказать, о свободной любви ее драгоценная матушка, наделенная необыкновенно здравым смыслом, высказывалась так:

– Запомни, моя дорогая: никакой свободы в любви не бывает!

В самом деле, не зря же поэты на все лады величают любовь «пленом», «рабством» и «неволей нежной», не забывая, впрочем, прибавить, что она «свободы сладостной милее и дороже» и что они, поэты, ни за что не променяют ее на тоску постылых будней.

Однако дерзкий Верещагин вряд ли имел в виду данный аспект величайшего в мире чувства.

– Ах, Амалия Константиновна, – вздыхал он, нежно прижимая к себе руку девушки, – вы – чистый бриллиант, и подумать только, никто этого не ценит!

«Однако, – думала Амалия, не переставая улыбаться.