All Flesh is Grass

Но они уже не могли нас испугать: они принадлежали другому миру, другому времени, другой реальности, и нам было достаточно сделать один маленький шаг и — оказаться далеко от них, в другом — лучшем мире.Not knowing how, but filled with mystic faith, we all took the step out into the infinite unknowing and were there.Не знаю, как это произошло, но я ощутил переход всем своим существом: мы сделали шаг — и очутились в этом неведомом мире.It was a place that had a feel of tapestry about it, a feel of unreality and yet a very friendly unreality.

Это было очень странное место, окруженное объемными пейзажами, словно вытканными на гобелене. Оно порождало чувство ирреальности, но ирреальности, дружественной нам.It seemed as if it should be a place of silence and of peace, of immobility, that the people who inhabited it were folks who never spoke and that the boat upon the water would never move upon the water-that the village and the river, the trees, the sky, the clouds, the people and the little dogs all were elements of a set piece, woven centuries ago and untouched by time, the colored threads put in place and kept In place for all eternity, frozen and at rest. Оно представлялось страной тишины и мира, неподвижности. Люди, населявшие эту страну, казалось, не проронили за свою жизнь ни одного слова, а лодка, застывшая на воде, — никогда не плыла по реке. Все, открывшееся перед моим взором: деревня и река, трава, облака, люди и собаки — было элементами неподвижной картины, искусно перенесенной на ткань много веков назад и не тронутой временем. Цветные нити прочно легли на предназначенное место и замерли навсегда. The sky had a yellowishness about it that was reflected by the water and the humble homes were all brown and brickish-red, the green of the trees not the kind of green one ordinarily would expect, but the very composition one would expect of a hanging on a wall. Небо имело желтоватый оттенок, хорошо подчеркнутый отражением в воде, скромные дома были окрашены в коричневато-красный цвет, а зелень деревьев была не той привычной глазу зеленью природной растительности, а мастерски выполненной композицией, созданной для украшения стен. And yet one could sense in it all a human warmness and an easy welcome and one had the feeling that if he walked down into it he could never leave, but would be bound into its very fabric, blending into the tapestry of it, and such a possibility was good to think upon.