Чужой портрет (СИ)

Мы сидим на полу в ее тесной, неуютной кухне, обнимаемся, и кажется, что весь мир сузился сейчас до этого пространства вокруг, до неяркой линии света на пороге, серых стен, закрытых дверей.

Где-то там, за окнами, целая жизнь, целая огромная вселенная, миллионы людей, которым нет дела до нас. До нашей маленькой трагедии. Нас не станет, и ничего не изменится. Мир продолжит существовать, люди будут радоваться лету, теплой ночи, будут влюбляться, жениться, рожать детей… И никто не вспомнит, что мы были, что мы жили.

И сейчас никто не поможет.

Острота нашего с сестрой одиночества, беспомощность наша, невозможность защитить маленького, ничего не подозревающего мальчика, у которого сейчас детство, и свое маленькое счастье, рисунок динозавра, мама рядом… Который не подозревает о случившемся, ничего еще не знает о предательстве, подлости, жадности человеческой…

Это все оглушает, придавливает к земле настолько, что сложно поднять голову и осмотреться.

Я глажу цепляющуюся за меня, словно за последнюю, самую слабую соломинку, сестру, и плачу вместе с ней.

И сейчас мои чувства, мое отчаяние по поводу несложившегося с Казом, обманутых ожиданий, кажутся нелепым и пустым.

Слишком силен контраст.

Ланка вздрагивает все тише, судорожно всхлипывает, переводя дыхание.

Я не пытаюсь это прекратить скорее, понимая, что сестре нужна эта минута слабости, эти слезы. Что таким образом происходит очищение, и теперь будет… не легче, нет.

Обнимаю ее, держу, что-то шепчу успокаивающее, какие-то ненужные, нелепые фразы. Но они сейчас необходимы.

Наконец, Ланка выдыхает, отстраняется от меня, вытирает слезы.

Приподнимается и с тихим стоном падает обратно на табуретку. Смотрит в окно.

Мне не нравится эта ее отрешенность, попытка закрыться, заледенеть, потому начинаю суетиться по кухне, ставить чайник, искать заварку, поминутно привлекая Ланку к разговору, пустому, ничего не значащему.

— А чай где у тебя? Давай зеленый… И вот конфеты тут есть… Или это Вальчику? А что ты ела сегодня?

— Марусь… — Ланка смотрит на меня, и взгляд этот пугает. Он не спокойный, не привычно жесткий, как это было раньше, когда, после минуты слабости, сестра снова собиралась, становясь неуязвимым бойцом, стойким оловянным солдатиком. Сейчас в ее глазах ужас и растерянность. — Марусь… Что делать-то? Я не знаю… Хоть из окна головой вниз.