Запах цветущего кедра

Лодка обсохла, вода откатилась к кустарникам, и на луговине оставались лишь лужи, кипящие от рыбы. В поникшей прошлогодней траве путались и прыгали, посверкивая чешуёй, крупные щуки, подъязки и рассыпанной серебряной мелочью — многочисленная плотва.

Амазонка спала на донной деревянной решётке, свернувшись эмбрионом, зябла, но чему-то улыбалась во сне. Стас положил свою страшную ношу на громыхнувшую носовую площадку, одеяло развязалось и обвисло. Анжела вскочила, сразу увидела труп, но маска сонного блаженства не исчезла.

— Зарница, — сразу же определила она. — Это Зарница...

И даже не ужаснулась.

Рассохин вгляделся в лицо утопленницы и не узнал отроковицы, приплывшей к нему на сору в резиновой лодке. Но заметил, пока нёс на руках, что лицо её преобразилось, сошла смертная маска, бледность, синие, сомкнутые губы вроде бы обрели форму и порозовели. Даже окоченевшие руки расслабились и слегка обвисли. Неужели так откачал и согрел, пока нёс?

Стас вспомнил сон, наставление Жени Семёновой и чуть только удержался, чтобы не взять утопленницу на руки и не попробовать откачать.

Оборвал мысль приказом — не надо сходить с ума! Он вытянул их вдоль туловища, запеленал Зарницу в одеяло и переложил на дно лодки, к одному краю, чтобы было место для других. И только потом как-то легко и без напряжения, одним духом, стащил тяжёлый «Прогресс» на воду.

— Сиди здесь, — чужим сиплым голосом выдавил он.

Амазонка встрепенулась.

— Одна с ней не останусь! — и занесла ногу над бортом.

На ногах у неё были старенькие тряпичные кроссовки.

— Сидеть! — будто собаке приказал он, сам не ожидая всплеска исступленной ярости.

Она пугливо отскочила на кормовое сиденье, сжалась в комок и замерла.

Стас почему-то был уверен: она не посмеет ослушаться, не поплетётся сзади — и своим следом направился в рощу. Под ногами трепетало и шевелилось чешуйчатое рыбье серебро в исчезающих лужах. Так бывало всегда, если внезапно прорывало заторы на Карагаче, вода стремительно падала, и рыба, мечущая икру на мелководье, не успевала скатываться.

Всё прибрежное население хватало корзины, мешки, вёдра и целыми днями гонялось за бегущей по земле дармовой добычей, отпугивая выстрелами оголодавших, тощих медведей. Звери особенно и не сопротивлялись — терпеливо сидели по кустам, зная, что через пару дней рыба завоняет, люди уйдут — и тогда начнётся раздолье. Безбоязненно и независимо жировали вместе с людьми только чёрные вороны, слетающиеся в речную пойму со всей тайги.