Запах цветущего кедра

А проснулся оттого, что рядом стоял кавказец, обнюхивал бутылку и пускал слюни, как собака Павлова. Стас выплеснул воду из ведра, вылил туда остатки молока и подставил псу.

— Завтра добудем пищи.

Тот вылакал, вылизал ведро и лёг на доски, прижавшись к спине: от полой воды тянуло ночным холодом, когда как лицо горело от лучистого тепла пожарища.

И показалось, от старицы же доносится отдалённое и знакомое мычание, прерываемое криками весенних закличек. Рассохин понимал, что это уже психоз, навязчивые слуховые галлюцинации, и, чтобы отвлечься от фантазий дремлющего сознания, смотрел в багровое жаркое свечение пожарища до тех пор, пока не начало резать иссохшие глаза.

Утром улетевшие ласточки вернулись и опять кружили, только сейчас высоко, над пепелищем лагеря, над синеватыми дымами, которые ещё курились от пожарищ. Никакого мычания уже не грезилось, и на свежую голову Рассохин лежал и перебирал в памяти вчерашний день. И внезапно вспомнил, что в общине амазонок были моторки, по крайней мере две! А у причала их не оказалось, значит, угнали куда-то и спрятали, но так, чтоб быстро достать, если потребуются, то есть где-то на острове.

Эта мысль его взбодрила и подстегнула. Стас побежал на курью умываться, и тут, глядя на разорённые, пустые ульи, его осенила ещё одна дельная мысль, вторая за утро, а это значит — день будет удачный. Он наломал медовых сотов, выбрав колодку, где не было пчёл, потом нащипал веник распускающейся смородины и, залив всё водой, поставил в огненное чрево пожарища.

Пить чай с мёдом и расплавленным воском пёс не пожелал, только понюхал и отошёл. Но помня ночное молоко и обещание добыть пищи, а скорее, по своей собачьей служилой натуре, теперь не отставал ни на шаг. Надо же быть чьим-то, вернее, иметь вожака стаи. Искать лодки следовало где-то на старице, в глухих и недоступных её частях, примыкающих к кедровнику.