Предатель. После развода (СИ)

Щеки печет густой румянец. Сердце хочет пробить грудную клетку, в висках пульсирует.

Дышать тяжело.

На затылке чувствую взгляд Германа.

Господи, что я творю?

Слабые руки едва удерживают Афинку, которая шепчет:

— Вы целовались.

И зевает:

— И меня поцелуйте.

Торопливо чмокаю ее в спутанную макушку. Не могу зацепиться ни за одну мысль. Что это было? Да как так? Почему?

— А папа меня поцелует? Папа.

Тянет руки, а спешно прячусь в спальне Германа. Ногой захлопываю дверь, приваливаюсь к ней спиной и прижимаю к себе Афинку, которая начинает капризно хныкать:

— Пусть и папа поцелует…

Сейчас устроит истерику, что плохая мама не дает папе ее поцеловать.

Плохая идея. Этаж же не первый.

Руки слабеют. Афинка всхлипывает:

— Папа…

— Ты спишь, — шепотом растягиваю я лживую мантру. — Тебе все это снится…

Герман не подает голоса и не врывается с разборками в спальню. Тоже шокирован? Тоже не ожидал?

Почему я его не оттолкнула?

Почему не укусила?

— Поцелуй меня тогда еще, — обиженно сонно бубнит Афинка, — за папу.

Целую ее висок и лобик, а потом укладываю на белые простыни и сама ложусь рядом. За диким смущением и стыдом пробегает мысль, что Герман выбрал для кровати хороший матрас. Да и сама кровать крепкая, учитывая, что ни разу не скрипнула, пока Герман тискал дочку.

Крепкая кровать.

Краснею еще гуще.

Да что это за мысли такие ко мне лезут в голову?

— Тебе все это приснилось, — накрываю Афинку легким пледом и обнимаю.

— Но я ведь не сплю, — тихо и разочарованно вздыхает Афинка. Неуклюже разворачивается ко мне и кладет ладошку мне на щеку. Молчит несколько секунд и безапелляционно заявляет. — Я знаю, когда я не сплю.

Надо срочно ее усыпить.

— Я чуть-чуть поспала и проснулась. Вот.

Моргает и опять вздыхает. Поглаживает мою щеку:

— Красивая мама.

— Засыпай.

— Вы целовались, — с тихим упрямством повторяет Анфиса. — Я видела. И раньше вы не целовались.

Я готова плакать.

С чего это я вдруг решила, что смогу обмануть Афинку? У нас в семье не было легковерных дурочек и дурачков, которых можно с улыбочкой убедить в том, что ей приснилось, как мама и папа целовались.

— Не целовались, — Афинка опять тяжело вздыхает. — Вы меня целовали, Борьку целовали. Обнимали и целовали, но ты папу не целовала. И папа тебя.

Хмурится.

Герман, наверное, смог найти, что ответить Афинке и запудрить ей мозги, но не я. Я слишком истеричка для этого.