Ученица чародея

Витки контролируемого Клементиной дыма вихрями взвились и укрыли голову палача в тот момент, когда он дернул веревку на щиколотке Этьена. Палач окаменел.

Не понимая, что происходит, монах кинулся к громадному живодеру, но и его тотчас укрыло пеленой, как саваном. Фигура в рясе замерла с вытянутыми руками. В толпе заверещали от страха, принялись креститься и взывать ко всем святым. Поднялась паника. Меня трясло, но я усмехнулась: скорее у кур вырастут зубы, чем святые явятся к этим людям!

Мадам Тэйра задрала голову к небу и вдруг закружилась, будто в танце, широко расставив руки.

Ее тело всколыхнулось, и с громким выдохом «ха-а-а» от стройной женской фигуры в платье рыцарских времен понеслась невидимая волна, охватывая все пространство площади перед ратушей до самой Сены, превращая лица, распаленные предчувствием чужих мук, в маски со стеклянными глазами. Люди цепенели. Те, кто еще не превратился в подобие статуи, – бросились бежать прочь с площади с дикими воплями. Горланили в ужасе и зрители на узкой набережной на том берегу Сены. Крестились, звали полицию, но не разбегались, видя, что у кромки воды колдовской дым исчезает.

Мадам Тэйра все кружилась, догоняя белыми клубами тех, кто падал в давке или лез по чужим головам. И, наконец, мешанина из людей, покрытых белесой изморозью, застыла, захватив их, похожих на пепельные статуи в Помпеях, в самых нелепых позах.

– Ведьмы! Бесы! Пушку сюда! – орали на набережной напротив и с Мажисри. Там царила сумятица: гремели оружием стражники, храпели лошади конной полиции.

Извещая о тревоге, трезвонили колокола часовни в Консьержери.

А рядом со мной и надо всей Гревской площадью воцарилась гробовая тишина. Слышен был лишь завораживающий шелест юбок кружащейся мадам Тэйра и мерный звон браслетов на ее запястье.

Нельзя было терять ни секунды. Кто знает, сколько продлится магия, и не притащат ли на самом деле пушки на остров Сите или на набережную де Турнель. Переведя дух, я ринулась к эшафоту, раздвигая перед собой недвижимые фигуры людей.

Они казались мертвыми, и жуть пробирала до костей, но сейчас важен был лишь Этьен, важно было время.

Я занесла ногу на первую ступень грубой лестницы, как вдруг из белого дыма сверху пахнуло тревогой и холодом. Передо мной на помосте стоял чернокнижник. Его плащ развевался, как крылья коршуна. Злобно скривился рот под ненавистными рыжими усами. Молниеносный пасс красными костлявыми пальцами, и меня отшвырнуло назад, как котенка.