Тюрьма мертвых

В каком направлении находился город, мне было известно. Но такое расстояние было пройти непросто. А в моем положении каждая минута могла оказаться последней. Даже представления не имею, откуда во мне столько воли к жизни. Периодически кто-то сигналил, проносящиеся с сумасшедшей скоростью фуры относили меня в сторону потоком воздуха, как бесформенный целлофановый пакетик. Ноги не слушались, отказывались идти и сдавались на милость притяжению. От выхлопных газов тянуло в сон, я терял сознание.

«Подумать только, столько всего пережить, пройти весь путь и оказаться в таком положении».

* * *Помутненный рассудок допускал идиотские мысли, которые сначала я старался отгонять, потом – рассматривал их как возможные, а после и в самом деле раздумывал попробовать.

«Броситься под колеса! А что, идея-то вроде вполне реальная, шансы пятьдесят на пятьдесят, но в любом случае с дороги меня заберут. Нет, я не выживу, это же трасса, здесь каждый топит педаль в пол, никто не успеет среагировать, хотя, если я заранее примечу какого-то тихохода… Нет!»

Два голоса горячо спорили между собой, а я был слушателем и группой поддержки одновременно, болел то за одного, то за другого, но решения так и не принимал.

Наконец молотившая меня усталость пробила оборону и, выпустив метастазы, начала распространяться по телу, убивая дух, а следом и оболочку. Все чувства притупились, глаза перестали различать что-либо, кроме света фар. Я не понимал, иду или стою на месте. Все куда-то уплыло; кажется, еще момент, и я рухну прямо на землю, в эту мерзкую, но такую мягкую жижу.

С неба хлопьями повалил снег, внезапно, не имея ни малейшего представления, ждали его или нет. Колени подогнулись, и я рухнул, перенеся вес обессилившего тела на них. Перед тем как отключиться, я увидел два пульсирующих желтых огонька. Их теплый яркий свет напоминал новогоднюю гирлянду. На душе стало так тепло и уютно, что я невольно улыбнулся. Немного погодя огней стало чуть больше, добавились синие и красные цвета.

В бреду я перенесся в детство. Все было таким естественным, реальным, словно я никогда не взрослел, а пролетевшие двадцать лет прожил кто-то другой, но точно не я.