Сумрак

Восьмидесятые были золотым веком боевиков. Обычные люди шли на войну, сражались за честь. Таких шедевров, вроде «Смертельного оружия», «Полицейского из Беверли-Хиллз» или «Кобры», больше не создают.

Ты – болезнь, а я – лекарство[13]. Бум.

Внезапно Эмери начала смеяться. Самая широкая улыбка, которую я когда-либо видел на лице этой мелкой умной вредины, обнажила сверкающие жемчужно-белые зубы.

Я нахмурил брови.

– Что такое?

Из-за чего она начнет высмеивать меня на сей раз?

– «Кикбоксер», – ответила девушка в паузах между смехом.

– Почему?

Она пожала плечами.

– Большой парень, очень счастливый, веселый… Не знаю. – Эмми положила конфету в рот. – Кажется, ты способен на нечто подобное.

Откинувшись на спинку кресла, она устремила глаза на экран.

– Проводи со мной больше времени и, возможно, узнаешь, так ли это, – подколол я.

Я умел танцевать. Я очень хорошо умел танцевать.

Эмери облизала губы; ее улыбка померкла, дыхание участилось.

Мы опять умолкли. Объемный звук усиливал каждый взрыв и звуки драк, однако я был готов поклясться, что слышал лишь стук своего сердца.

Минуты тянулись медленно; я уже не помнил, какой фильм мы смотрели.

– Почему я тебе нравлюсь? – наконец, спросила она.

Глянув на нее, повторил слова Эдварда МакКланахана, ведь другого объяснения не было:

– Мы хотим то, что хотим.

"Ее грудь начала вздыматься и опадать быстрее, но Эм не шелохнулась.

Я посмотрел на ее руки: желтая коробочка конфет в одной, другая сжимала юбку.

Что бы она сделала, если…

– Ты все еще хочешь удержать меня? – неожиданно спросила девушка.

Резко поднял взгляд, но она уставилась на кресло перед собой. Мое сердце громыхало в груди. По телу разлилось тепло.

Да, твою мать.

Наклонившись, я переставил ее стакан в держатель, бросил Milk Duds в контейнер с попкорном на полу, взял ее за руку и потянул вверх.

Я сполз ниже на сиденье, обняв ее, а она уткнулась головой в мою шею, и нам уже не было никакого дела до фильма.

Закрыв глаза, наслаждался ощущениями. Наконец Эм оказалась в моих объятиях. Мне пришлось сжать кулаки, чтобы не позволить себе лишнего, иначе она наверняка влепила бы мне пощечину.

Боже, как же с ней было хорошо. Как будто все стало легче, едва я прикоснулся к ней.