Следствием установлено

Чернышев зло покосился.

– Не крути. Рассказывай, как на духу! Иначе за сокрытие преступления в тюрьму сядешь.

«Загибает Маркел Маркелович. Не те времена, чтобы за разные пустяки в каталажку садить. Хотя черт их знает… Вон у милицейского начальника какие большие звезды на погонах, да еще по две на каждом. Власть, должно быть, у него немалая. Может, чего доброго, и засадить…» Проня опять вздохнул:

– А чо крутить. Все, как ясный день. В ту осень телка ногу сломала, пришлось прирезать. Поехали с бабой в райцентр, мясо продали.

Она десятку на рубаху сунула. А чо такое для меня десятка? Пошел по ларькам смотреть, этот мужик и подвернулся. Он у нас на уборочной работал, из города присылали его. Как-то в Ярском с ним доводилось выпивать, навроде знакомые были. Вот у ларьков и подвернулся он мне. Говорит, бери бутылку белой и бутылку красной, закуска есть, а рубаху я тебе матросскую бесплатно дам, ей износа не будет. Подумал: чо от такой дурнинки отказываться? У него машина возле базара стояла, закрылись в кабину и выпили обе бутылки. Закуску он из-под сиденья доставал, там я и видел Витькин ключ.

– Что ж ты Столбову не сказал об этом, когда он у тебя ключ спрашивал? – снова вскипел Чернышев.

– Когда Витька справлял с меня ключ, я его еще не видел у того мужика. Да и чо на хорошего человека говорить. Он же рубаху мне подарил, а Витька из-за ключа не обеднял.

– Подарил! – Чернышев сердито сплюнул. – За твои деньги.

– Деньги же мы вместе пропили, а рубаха крепкая. Сколь годов таскаю.

Да и закуска, куда ни кинь, его была.

– В какой машине пили? – спросил подполковник.

– Не помню, – попытался увильнуть Проня. И опять взбеленился Чернышев:

– Зло на Столбова вон сколько времени помнишь! Говори всю правду, добром тебя просят…

Проня чуть не до ушей втянул голову в плечи:

– Машина ЗИЛ, почти новая.

– Кабина какого цвета?

– Кто его знает, как тот цвет называется.

– Как – кто его знает?… – подполковник строго посмотрел на Проню: – Вы что, дальтоник? В цветах не разбираетесь?

– Разбираюсь мало-мальски.

– Так какой же была кабина: зеленой, синей, красной?

– Не зеленая, не синяя и не красная. Навроде желтой, только не совсем. Вот когда у моего пацана Степки живот схватит… Как тут культурно сказать? – Проня пожал плечами: – Детского помета, что ли?…

Чернышев, чтобы скрыть внезапную улыбку, отвернулся, заходил по кабинету широкими шагами, приговаривая:

– Ах, культура ты, культура. Не сносить тебе головы, голуба ты моя.