Развод. Ты разрушил нас

На ней короткие домашние шортики и футболка, волосы растрепаны и небрежной волной лежат на плечах. На лице нет ни грамма косметики.

Ее глаза округляются при виде меня:

— Кирилл? — спрашивает севшим голосом и делает два шага назад.

Я расцениваю это как приглашение и заваливаюсь внутрь квартиры.

— Что ты тут делаешь? — хмурится. — Как узнал, где я живу?

— Это несложно, когда держишь охранное предприятие с кучей выходов на ментов, — отвечаю ей.

Ксюша обнимает себя руками и продолжает заторможенно хмуриться:

— Зачем ты приехал? — ее голос какой-то безжизненный, что-ли.

Будто из нее ушла вся радость, как будто нет ни одного повода для улыбок.

Глава 27

Кирилл

— Зачем ты приехал?

— Это тебе, — протягиваю ей букет.

Ксюша на автомате принимает его и уносит в кухню, кладет на стол, потому что держать тяжело. Придурок, ей же нельзя поднимать тяжелое! — мысль приходит запоздало.

Бывшая жена не предлагает сесть и явно не спешит со мной делиться новостью.

— Как дела, Ксюш? — спрашиваю у нее.

Она обнимает себя за плечи, закрываясь от меня, словно я могу ее обидеть, опускает глаза в пол, кусает губы.

Она ведет себя так, будто… боится меня?

— Нормально, — отвечает заторможенно. — Зачем ты тут?

Медленно поднимает взгляд на меня.

В нем отражается очень много: тревога, растерянность, паника. Целый спектр эмоций, не свойственных моей жене, которая привыкла держать лицо на людях.

— Я Елену видел, — произношу спокойно.

Ксюша резко зажмуривается.

— Она сказала тебе, да? — голос убитый, будто она только что услышала смертный приговор.

Да что с тобой за хрень такая происходит?

— Да. Поздравила.

Ксюша опускает лицо в ладони и закрывается от меня.

Первый порыв — протянуть руку, но едва я это делаю, как тут же опускаю ее. Блять, да что происходит? Я разве монстр какой-то из страшных сказок?

— Почему мне не позвонила?

Радость моя от новости о беременности любимой постепенно меркнет на фоне ее поведения, и остается лишь непонимание.

— Думала, я откажусь от своего ребенка, потому что мы развелись? — пытаюсь расшевелить ее. — Родная, ты для меня по-прежнему самое дорогое, а наш ребенок — это вообще чудо! Целых десять лет!

Сука, чувствую, как мои глаза начинают слезиться. Ну давай, блять, разрыдайся тут еще, как баба.

Но слезы прибывают, и я никуда не могу их деть — не перекрыть, не остановить.

— Целых десять лет… — выдыхаю.