Пляска в степи

 — Под стол пешком ходил, когда я стал твоим пестуном! Еще смеешь мне… — он задохнулся от обиды и злости и не сумел договорить.

Так и замер напротив сидящего Ярослава, возвышаясь над ним, разъяренный и взбешенный.

— Смею, воевода, — князь поднял голову, чтобы ненадолго посмотреть ему в глаза.

На половине его лица плясали отблески костра, подсвечивая старый шрам на щеке, а другая половина была сокрыта в тени.

— В бой я тебе влезать воспрещаю. Ты на ногах едва стоишь.

Такого оскорбления дядька Крут стерпеть уж не мог.

Яростно взмахнул рукой, сжал кулак, потряс им в воздухе и впился гневным взглядом в Ярослава.

— Ну, князь-батюшка, удружил ты мне, своему верному вояке. Удружил так удружил!

Еще раз разрезал воздух взмахом руки и решительно зашагал прочь. Краем глаза он заметил, как следом за ним дернулся Горазд, и услышал, как князь велел:

— Нет. Пусть остынет малость.

Внутри у воеводы все клокотало, кипело от возмущения и стыда. Он князя еще безусым мальцом помнил! Дитем, оторванным от мамкиной юбки.

Мальчишкой тот жаловался ему на брата и отцовских дружинников — тех, кто не принимал робичича. Искал у него утешения, а после, как подрос немного, испрашивал совета всякий, всякий раз. Да Крут с родными сыновьями столько времени не возился, как с маленьким Ярко! И вот что получил взамен, чем князь ему отплатил!

Стал не нужен, когда допустил слабину. Самую малость допустил, и князь поспешил от него избавиться. Старый дряхлый вояка…

Крут шел, не разбирая дороги, пока кто-то из кметей не остановил его у самого края лагеря, где заканчивались палатки и навесы — ныне пустые.

Князь велел дружинникам ночевать на воздухе под усыпанным звездами небом.

— Воевода, нельзя дальше, — он узнал в говорившем сынка Храбра, Бажена, и едва не вытянул его грубым словом.

Станет еще какой-то чужой, нездешний сопляк его, княжеского воеводу с Ладоги, учить!

Но не успел. Вдали глухо прокричала ночная птица. Раз, другой. Кмети тотчас подобрались, перестали даже шептаться и обратились вслух.

Воевода и сам замер, где стоял, мучительно вслушиваясь в темноту ночи вокруг их небольшого лагеря.

Крик ночной птицы повторился, на сей раз — трижды. Отправленные в дозор кмети подали условный знак! Ночной воздух вдруг словно похолодел. Быстрее забежала по жилам горячая кровь, острее стало зрение и слух.

Быть сече!

Тонкий, тихий свист разрезал воцарившуюся тишину, и дядька Крут махнул рукой.

— Уходим, уходим! — закричал он шепотом.