Пятьдесят оттенков свободы

Всегда ли он был психом? И как он, интересно, собирался это провернуть? То есть, конечно, он тот еще слизняк, но чтобы настолько ненормальный?

— Я не понимаю зачем, — бормочу я. — Нелепость какая-то.

— Знаю. Полиция копает глубже, и Уэлч тоже. Но мы думаем, что это как-то связано с Детройтом.

— С Детройтом? — Я озадаченно смотрю на него.

— Да. Что-то там есть.

— Все равно не понимаю.

Кристиан приподнимает голову и смотрит на меня бесстрастно.

— Ана, я родился в Детройте.

Глава 12

— Я думала, ты родом отсюда, из Сиэтла, — говорю я.

Кристиан убирает руку с лица, протягивает ее назад и хватает одну из подушек. Кладет себе под голову, откидывается на спину и смотрит на меня настороженно. Через минуту качает головой.

— Нет. Нас с Элиотом усыновили в Детройте. Мы переехали сюда вскоре после моего усыновления. Грейс хотела жить на Западном побережье, подальше от востока с его стремительной урбанизацией. Она получила работу в Северо-западной больнице.

— Так Джек из Детройта?

— Да.

Ой…

— А откуда ты знаешь?

— Я изучил его анкетные данные, когда ты пошла работать на него.

Кто бы сомневался.

— Значит, у тебя и на него есть досье? — усмехаюсь я. — Этакая папочка…

Кристиан кривит рот, скрывая улыбку.

— Думаю, она светло-голубая. — Он продолжает теребить мои волосы. Мне приятно и комфортно.

— И что же в этой папке?

Кристиан моргает. Протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке.

— Ты действительно хочешь знать?

— Неужели все настолько плохо?

Он пожимает плечами.

— Бывало и похуже, — шепчет он.

Нет! Неужели он имеет в виду себя? Перед глазами — маленький Кристиан, грязный, напуганный и потерянный. Я обнимаю его, прижимаюсь крепче, натягиваю на него простыню и ложусь щекой ему на грудь.

— Что? — спрашивает он, озадаченный моей реакцией.

— Ничего.

— Нет уж. Давай признавайся, в чем дело?

Я поднимаю глаза, оцениваю его встревоженное выражение и, вновь прильнув щекой к груди, решаю рассказать.

— Иногда я представляю тебя ребенком… до того, как ты стал жить с Греями.

Кристиан застывает.

— Я говорил не о себе. Я не хочу твоей жалости, Анастейша. С тем периодом моей жизни давно покончено.

— Это не жалость, — потрясенно шепчу я. — Это сочувствие и сожаление — сожаление о том, что кто-то способен сделать такое с ребенком. — Я перевожу дух: живот как будто перекручивает, слезы вновь подступают к глазам.