Опасная красота. Поцелуи Иуды

 — Я тысячу раз представляла, что скажу тебе, сочинила и отрепетировала десятки монологов, представляла, какие аргументы приведу в свое оправдание, как буду тебя переубеждать… И вот сейчас… Не могу говорить… Не могу, прости…

С трудом сдержав рвущий лёгкие истеричный всхлип, я прижала ладонь ко рту, а кардинал молчал, прямой в своем строгом и простом черном кителе, и спокойно смотрел на меня безразличными мерзлыми глазами.

— Я не прошу прощения — понимаю, за такое не извиняются… Я просто хочу, чтобы ты знал… — одними губами прошептала я, не зная, понял, разобрал он, или нет.

— В сердце — покаяние, в устах — исповедь, в поведении — смирение. Да простит тебе Каин всякое твое прегрешение, вольное и невольное. Да примет Лилит твою душу в царствие свое, — в ответ на это сказал Коул Тернер.

Я поднялась по ступеням деревянной платформы в холодный пасмурный апрельский день. Накрапывал мелкий дождик, и они были скользкими, слишком скользкими под подошвами моих грубых монастырских ботинок.

В первое мгновение я испугалась — сейчас поскользнусь и упаду, но затем осознала, что происходит, и этот маленький глупый страх уступил место животному всепоглощающему ужасу и неотвратимости, которую я словно несла на своих плечах, как могильную плиту.

Она была тяжелой, такой тяжелой — не знаю, как я тащила ее на себе…

Почему не кричала, не рыдала, не билась в истерике от одного только вида нравственника с черным мешком на голове, который, скрестив руки, ждал меня на краю платформы.

От сливающихся в единое размазанное пятно лиц окружающих людей и вампиров. Многие сжимали в руках зонты — странно, дождик был не таким уж и сильным — вполне можно было обойтись без них.

От прямого темного силуэта Коула Тернера, который стоял в отдалении ото всех, сцепив руки в черных кожаных перчатках — сестра Анежка Гурович услужливо держала над его головой большой раскрытый черный зонт.

И от мерно покачивающейся прямо перед моим лицом толстой веревки с петлей, которую палач надел мне на шею и затянул.