Опасная красота. Поцелуи Иуды

Он был, как солнце…

Нет, он был, как божество!

Лишь только от одной мысли о нем у нее, Анежки Гурович, сердце замирало, а затем начинало биться в учащенном темпе. Когда она видела его, ноги подкашивались, а воздуха не хватало — и все вокруг отодвигалось на задний план, становилось лишь фоном.

Лишь только он был в круге света, как будто под прожекторами. Лишь только он один имел значение.

Иногда ей даже казалось, что это не прожекторы, а нимб у него над головой.

Для нее Коул Тернер действительно был святым — эталоном мужественности, недостижимым идеалом, пределом ее мечтаний.

На самом деле ей всегда хватало того, чтобы просто находиться рядом с ним и тихо, беззаветно любить его.

Чтобы видеть кардинала каждый божий день, чтобы иногда невзначай, как будто случайно, касаться его руки или плеча. Чтобы хранить и лелеять его фиолетовую шелковую столу, которую он однажды позабыл на аналое, и которую Анежка, содрогаясь от восхищения, припрятала и носила у себя на груди. Чтобы быть ему полезной, предугадывать каждое его желание и изредка, замирая в самозабвении, слышать его сдержанное «Спасибо, сестра Гурович».

При всем этом, будучи ревностной нравственницей, она не считала свои чувства к давшему обет безбрачия кардиналу чем-то постыдным. И совершенно не считала зазорным, когда, постоянно думая о нем ночами в своей холодной постели, испытывала возбуждение и начинала мастурбировать на фотографию Его Высокопреосвященства, которая стояла у нее на прикроватной тумбочке.

Стеная в экзальтированном восторге, сестра Гурович представляла, как Его Высокопреосвященство Коул Тернер позволяет ей униженно валяться перед ним на коленях и лизать свои черные, начищенные до блеска ботинки, и с исступлением орудовала в своем влагалище включенным на максимальный режим вибратором, а затем разражалась выстраданным коротким оргазмом.

Анежка на самом деле не видела ничего преступного, чтобы потихоньку выкрасть строго-настрого запрещенный аппарат, конфискованный в одном из борделей вместе с прочими подобными штучками.

Лишь об одном жалела сестра Гурович — что выбрала слишком маленький фаллос, тогда как ее большая ненасытная вагина молила об огромном мощном стволе, который был там, но который она побоялась взять.

Да вот только теперь было поздно — все остальные соромные игрушки отправились в костер.

Она была спокойна и благостна, потому что знала — кардинал никогда не будет никому принадлежать.

А это значит, что он будет всегда принадлежать только ей.