Опасная красота. Поцелуи Иуды

Как того и требует танец, делаю круговое движение носком туфельки по паркету, и радужка глаз неотрывно смотрящего на меня кардинала становится темно-синей, словно в Северно Ледовитом океане начался шторм.

Лежащая на моей талии рука Его Высокопреосвященства опускается на пару сантиметров ниже, на бедро и, кажется, даже сквозь кожу перчаток и тонкую ткань моего платья он ощущает гладкость в том месте, где должна быть полоска трусиков."

"Шторм достигает своих двенадцати баллов, и тем он яростнее и страшнее, потому что его красивое холодное лицо неподвижно и не выражает абсолютно никаких эмоций.

Смотрю в его глаза, трепещущая, смятенная, захваченная этим ледяными валами, и просто умираю, а затем под откровенную и фатальную концовку песни, в которой маячащие где-то рядом страсть, счастье и свобода уходят, уступив место злому року, Тернер откидывает меня назад в последней поддержке.

Позабыв про дыхание, я не могу отвести взгляда, а он, неприлично надолго задержав мою руку в своей, подносит ее к губам и прикладывается к костяшкам моих пальцев.

Очарованье длится еще несколько мгновений, пока дрожат замирающие аккорды музыки, а затем реальность вторгается в этот сладкий сон.

Окружающие хлопают с улыбающимися и добродушными лицами, делая вид, что ничего из ряда вон выходящего не произошло, и в отдалении я вижу привалившегося к косяку Кастора Троя, который смотрит без своей всегдашней ухмылки, смотрит серьезно и мрачно.

Особо довольным он не выглядит, а, по идее, должен был быть.

Я помню про то, что он велел. Но минуту назад не помнила, клянусь. Не помнила ни о чем, кроме синих глаз Коула Тернера…

Интересно, что меня ждет, когда об этом узнают нравственники? Снова будут настаивать на клировании? Впрочем, я уверена, что сестра Гурович непременно выдумает для меня что-то похуже…

— А я и не предполагала, что ты такая, Моника… — негромко проговорила Фелиция.

Итан Энглер куда-то испарился, и она сидела за столиком вместе с двумя сотрудницами из бухгалтерии — все трое определенно как будто вознамерились просверлить во мне большую дыру.

— Какая? — поинтересовалась я, оглядываясь в поисках своего клатча.

— Умалишенная! — выпалила Фели, как-то нехорошо, недобро усмехнувшись.