Невместе

Я слишком долго обманывала этого мужчину, чтобы молчать еще хотя бы минуту.

– Давай присядем? – прошу его хриплым голосом и тяну на лавку. Послушно идет и садится рядом. Слушает. В глаза смотрит.

Рядом с нами лежит гитара, чуть подальше – букет цветов. Восхитительный букет! Встаю, поднимаю его, потому что не могу смотреть на это кощунство, и снова прижимаю его к груди, ища в нем защиту. Так будет чуточку легче.

– Я тебя очень люблю, – говорю первым делом, когда сажусь рядом с ним.

– Но не хочешь за меня замуж.

 – Он горько усмехается и опирается локтями на колени. Ему больно. Чертовски больно.

– Я хочу, – говорю правду, даже не осознавая, что делаю ему еще больнее этими словами. – Я была бы счастлива исполнить ту мечту. Большой дом, мы с тобой, дети, собака, коты…

– Но?

– Но из меня очень хреновая волшебница, Тимур. Достаточно хреновая для того, чтобы я не могла исполнить все это, как бы сильно ни хотела.

– Саш, я не понимаю ни черта. Правда."

"– Я не могу родить, Тимур.

Не могу иметь детей. Не могу забеременеть. Просто нет в моем организме такой возможности, понимаешь? Ее нет. У меня было очень много проблем. Яичники, трубы, матка. Операции, операции, одна за одной. Проколы, разрезы, чистки, кровотечения, «скорые», «Скорые». Я ненавижу звук «скорой». Я ненавижу капельницы. Меня тошнит от белых стен больницы, и я терпеть не могу людей в белых халатах. Потому что я натерпелась от них столько боли, что мне даже передать сложно. Каждый раз наркоз, и выход из каждого следующего сложнее предыдущего. Горы таблеток вместо завтрака, обеда и ужина. Пропуски в учебе, слезы, страх родителей. А потом приговор. Что детей я, очевидно, иметь уже не смогу, потому что в моем случае просто невозможно забеременеть. Я еще девчонкой совсем была, а уже услышала такое. И смириться не смогла. Вот такая история, Тимур.

Выдаю все как на духу, сжимая букет так сильно, что от напряжения болят пальцы. Думать о том, чтобы рассказать ему все, было гораздо сложнее, чем рассказать на самом деле.

Если честно, стало даже немножко легче. Совсем немного, где-то там, глубоко-глубоко в душе.

И слез не осталось. Только полное опустошение и какая-то апатия.

Ничего не хочется. Совсем ничего.

И Тимур молчит. Я не тороплю его, ему сложно.

Он все так же упирается локтями в колени, но теперь закрывает ладонями лицо. Не вижу его глаз, но, наверное, это к лучшему. Не выдержала бы и снова расплакалась.